Читаем Дневник. Том 1 полностью

слепую политику наших дней — эту шутку отпустил Руэр в раз

говоре с Ватри, напуганным нынешними обстоятельствами. Наш

новый Ришелье, апологет бездеятельности, выслушивает собе

седника и спокойно отвечает ему: «С некоторого времени я вни

мательно изучаю одного китайского философа и его муд

рые мысли применяю на практике, — этого философа зовут

Плю-Ю!

Рассказы доктора Робена у Маньи: подробности потрясаю

щих и страшных опытов над обезглавленными, над телами без

головы, которые через сорок пять минут после смерти движе

нием живого человека подносят руку к груди в том месте, где

их ущипнули; и многих других опытов, подтверждающих тео

рию независимости мозга от сердца.

Ничто не может так отвлечь нас от нашего болезненного

состояния, прервать наши мучения из-за всяких наших неду

гов, как эти высокие взлеты науки, эти мечты, возникающие,

так сказать, из-под скальпеля, которые приносят нам забвение,

радость, опьянение, упоение мысли, как других опьяняют свет

ские праздники, балы, спектакли!

608

Среда, 6 января.

Я говорю принцессе, что видел Сент-Бева, который пока

зался мне усталым, озабоченным, грустным. Она не отвечает

мне, проходит вперед и уводит меня в первую гостиную, где

она всегда ведет интимные беседы, конфиденциальные раз

говоры с глазу на глаз.

И тут она разражается:

— Сент-Бева я видеть не хочу!.. Он так поступил со мной...

Он... словом... А я-то из-за него поссорилась с императрицей...

И чего только я для него не делала!.. * Когда я последний раз

гостила в Компьене, он попросил меня о трех вещах: двух из

них я добилась у императора... А о чем я его просила? Я ведь

не просила его отказываться от своих убеждений, я просила

его только не заключать договора с «Тан», а от имени Руэра

чего только я ему не предлагала... Будь он еще в «Либерте»,

с Жирарденом, его можно было бы понять, это его круг... Но в

«Тан»! * С нашими личными врагами! Где нас оскорбляют

каждый день! Он поступил со мной как...

Она останавливается, потом продолжает:

— О, это дурной человек... Полгода тому назад я писала

Флоберу: «Боюсь, как бы Сент-Бев через некоторое время не

сыграл с нами какой-нибудь штуки...» А ведь это он написал

Нефцеру... дело не обошлось без участия его приятеля д'Аль-

тона-Ше.

И голосом, свистящим от раздражения, она говорит:

— Он писал мне на Новый год, благодарил меня за все те

удобства и уют, которые окружали его во время болезни, и го

ворил, что этим он обязан мне... Нет, так не поступают!

Ей не хватает воздуха, она задыхается, она обмахивает себе

грудь воротом своего вышитого платья, ухватившись за него

обеими руками; глотает слезы, и они слышатся в ее голосе, по

временам прерывающемся от волнения.

— Наконец, уж я не говорю о принцессе! Но ведь я жен

щина, женщина! — И, встряхивая меня за отвороты фрака, как

бы для того, чтобы запечатлеть во мне свое возмущение и рас

шевелить меня, она повторяет: — Ну, скажите же, Гонкур,

правда, ведь это недостойно? — И взгляд ее, полный гнева, бу

шующего в ее сердце, вперяется в мои глаза.

Она делает несколько шагов по ковру, волоча за собой длин

ный шлейф своего белого шелкового платья. Потом опять под

ходит ко мне:

39

Э. и Ж. де Гонкур, т. 1

609

— Женщина!.. Я была у него на обеде... Я села на стул, на

котором сиживала госпожа Раттацци... да!.. Впрочем, я ему ска

зала, когда была у него: «Да ведь в своем доме вы принимаете

потаскушек, ведь это притон, а я все-таки пришла сюда! Я при

шла сюда ради вас!» О, я была с ним резка... Я сказала ему:

«Да кто вы такой? Немощный старик. Вы даже не можете без

посторонней помощи совершать свои отправления! На что же

вы еще претендуете? Право, лучше бы вам умереть в прошлом

году; тогда по крайней мере у меня осталась бы о вас память,

как о друге». Эта сцена так на меня подействовала! — доба

вила она, все еще содрогаясь при воспоминании о своем ви

зите.

Проходит суперинтендант, во всех своих орденах, возвра

щаясь с какого-то вечера.

— Молчите об этом, — шепчет она, — я ничего не говорила

господину Ньеверкерку. Я поступила так, как сама сочла

нужным...

8 января.

О, правда жизни всегда вызывает большее восхищение, чем

создания гения, если они фальшивы! Сравните, например, этого

величественного буржуа из мемуаров г-жи Санд, господина

де Бомона, с Жильнорманом из «Отверженных» Гюго. <...>

11 января.

Браун, художник, рисующий лошадей, рассказал нам преле

стный анекдот о нынешнем тиране Даллоза и его «Мони-

тера», о некоем Пуантеле, христианнейшем редакторе иллюст

рированной газеты, том самом, который вынудил Сент-Бева

перейти в «Тан». Пуантель вызвал Брауна, чтобы заказать ему

гравюры на дереве. Он спрашивает художника, что тот рисует.

— Лошадей.

— Лошадей? — И Пуантель начинает нервно расхаживать

по своему кабинету. Затем обращается к Брауну: — Лошади...

Лошади доводят до девок. Девки губят семью. В моей газете

нет места лошадям!

17 января.

Удивительно, что мы теперь испытываем нечто вроде отвра

щения и пренебрежения к странам с яркими красками, как к

чему-то вульгарному, — меж тем как раньше мы их так любили.

Наше внимание теперь направлено на другое: на страны с ин-

610