Читаем Дневник. Том 1 полностью

зирать ее, появляется чувство собственного превосходства.

Крепнет воля создавать произведения для себя. На отдалении

мелкие события и людишки литературной среды становятся

на свое место. Только в глубине души немного боишься, как бы

эта мирная жизнь на лоне природы не притупила в тебе

остроту чувств, необходимую литераторам, и лихорадочное

стремление творить.

2 ноября.

<...> Женщина, когда она — шедевр, это лучшее произве

дение искусства.

Энгр в своем манифесте * говорит, что художнику доста

точно недели, чтобы научиться писать: да, писать так, как он...

И мы находим, что это еще слишком долго!

28 ноября.

<...> Есть вещи, которых никто не видит. С тех пор как

в Италии существуют зеленые дубы и художники, от Пуссена

602

до Фландрена-брата, — ибо одного Фландрена оказалось недо

статочно, было два Фландрена, — ни один художник не заме

тил, что в Италии растет это дерево, такое типичное и харак

терное для ее пейзажа. Ни один ученик в Риме, ни один пейза

жист, премированный поездкой в Рим, не увидел его и не на

писал; интереснее всего то, что в самой ограде Виллы Медичи

имеется великолепный дубовый bosco! 1 <...>

1 декабря.

<...> Мы, в особенности один из нас, были довольно не

справедливы к таланту г-жи Санд. Мы прочли двадцать томов

«Истории моей жизни». Среди мусора прибыльного издания

встречаются восхитительные картины, бесценные сведения о

формировании воображения писателя, потрясающие зарисовки

типов, непосредственно переданные сцены, — такие, например,

как смерть ее бабушки — смерть в духе XVIII века, проникну

тая изнеженным героизмом, смерть ее матери, настоящей па

рижанки; сцены, вызывающие восхищение и слезы!

В этом ценнейшем документе психологического анализа,

к сожалению, слишком многословном, — талантливое изображе

ние правды жизни, дар наблюдения над собою и над окружаю

щими, творческая память г-жи Санд удивляют и трогают.

2 декабря.

Передо мною, в гостиной принцессы, толстая спина Готье,

который сидит на ковре, по-турецки скрестив ноги и раскачи

ваясь на обеих руках; укороченный таким образом, он похож

на какого-то карликового Трибуле. Он сидит возле кресла

Саси, у него в ногах, а тот разговаривает с ним через плечо,

с наигранным пренебрежением, которое как бы падает свыше

на этого романтического и странного кандидата в Академию.

Мне было больно видеть Готье в этой смиренной позе! Это

оскорбляло меня, как сочетание прекрасного таланта и низкого

характера. Ох, это жалкое нетерпение бедного Тео, страстно

желающего попасть в Академию! И как естественна его при

дворная угодливость! И во всем этом столько меланхолического

и болезненного очарования, столько легких парадоксов, шутов

ской иронии, — какое-то сочетание Фальстафа и Меркуцио.

Глубокий кашель то и дело сотрясает ему грудь, и тогда по

1 Лес ( итал. ) .

603

гостиной из уст в уста передается жестокая шутка: он будто бы

кашляет для того, чтобы быть избранным в Академию.

Потом он уселся в маленькое кресло возле юбок принцессы.

И здесь, как у бедного придворного шута, голова его утомленно

опустилась, толстые, набрякшие складки век упали на глаза,

он наклонился, уронив руки вперед, и тяжелый сон, сморив

ший его, казалось, готов был перейти в такую смерть, когда

мертвый падает, уткнувшись носом в паркет. Нас охватило

печальное предчувствие, и, хотя этот человек сейчас наделен

всеми благами и стоит у порога академического бессмертия, нам

показалось, что, по свирепой иронии, всегда прибегающей в

жизни к встречному счету, где-то уже сколачиваются доски

для его гроба.

На минуту он оказывается возле Сен-Виктора, который го

ворит ему с кислой улыбкой, передергиваясь, как всегда, когда

он приходит в салон принцессы и видит нашу группу близких

ее друзей:

— Ну, как? Ты, надеюсь, написал статью о Понсаре! Ведь

теперь он считается гением...

— Ох, какое это имеет значение... — добродушно отвечает

Готье. — А потом, ты ведь читал достаточно моих статей! Их

всегда надо читать между строк.

— Во всяком случае, — сухо возражает Сен-Виктор, — ты

писал о «бессмертии вечных произведений...». *

— Э, чепуха! — отвечает Готье.

Когда мы выходим, принцесса, которая, тревожась за здо

ровье Готье, посылала к нему своего врача, доктора Ле Эллоко,

тянет нас за рукав и тихо говорит нам:

— Оказывается, это не легкие, а сердце...

Подвозя нас в своем экипаже, он так трогателен, так мил в

разговоре с нами, что на глаза у нас навертываются слезы от

его шуток умирающего, в которых слышатся и Пантагрюэль и

Шекспир.

— Повторяю, как только начинаешь лечиться... Я теперь

принимаю множество лекарств... И что же, вы видите, дела мои

совсем плохи!

4 декабря.

<...> Наше правительство еще больше ненавидит литера

торов, людей искусства, чем республиканцев или социалистов.

В искусстве и в литературе есть жирные молодые люди с

животиками, вроде Абу и Бюрти, — сущие промышленники в

этой области. <...>

604

5 декабря.

Искусство заполняет всю нашу жизнь. Покупать предметы

искусства, создавать их; переходить, как сегодня, от лихорадоч

ной покупки за пятьсот франков восхитительного кресла в