Читаем Дневник. Том 1 полностью

часам пополудни, вырисовывается фигура сидящей женщи-

338

ны, — словно серая тень на бледном фоне окна; женщина не

поднимается при нашем появлении, не делает ни единого дви

жения в ответ на наш поклон и слова приветствия. Эта серая

тень, сидящая здесь в каком-то полусне, — госпожа Санд. Муж

чина, открывший нам двери, — гравер Мансо, ее любовник.

Сидя вот так, она производит впечатление какого-то при

зрака или автомата. Голос механический, монотонный, безраз

личный, лишенный модуляций. В ее позе есть нечто важное,

степенное, толстокожее — этакое умиротворенное жвачное жи

вотное. Она напоминает тех спокойных холодных женщин, ко

торых изображает на своих портретах Миервельт, а то еще ка

кую-нибудь надзирательницу в приюте для падших. Медлитель

ные, какие-то сомнамбулические жесты. Время от времени —

звук чиркнувшей восковой спички, вспыхивает маленький ого

нек и зажигается папироса, — одно и то же методическое движе¬

ние. Ни единого проблеска в звуке ее голоса, в окраске ее

речи.

С нами она очень любезна, весьма щедра на похвалы. Но

есть в ее словах какая-то удручающая наивность, удивительная

упрощенность мысли — от этих плоских выражений становится

холодно, как от голой стены. Это сама банальность в наивыс

шей своей степени.

Некоторое оживление в разговор вносит Мансо. Речь идет о

Ноанском театре, где даются представления для одной г-жи

Санд с ее служанкой, иногда до четырех часов утра. Они там,

кажется, просто помешались на марионетках. Большие пред

ставления бывают в течение трех летних месяцев, она называет

это своими вакациями; в Ноан съезжаются тогда ее друзья с

детьми.

Мы говорим о необычайной работоспособности г-жи Санд.

Но она уверяет, что в этом нет, собственно, никакой ее заслуги:

бывают люди, для которых это действительно заслуга, ей же

всегда работается исключительно легко. Пишет по ночам,

обычно с часу до четырех, потом ложится, в одиннадцать встает;

потом еще часа два работает днем.

— И вы заметьте, — говорит Мансо, который немного напо

минает чичероне, показывающего какую-то достопримечатель

ность, — заметьте, что ей нисколько не мешает, если ее преры

вают при этом. Это как вода, текущая из крана. Когда кто-ни

будь входит, она закрывает кран, вот и все.

— Да, мне совсем не мешает, если во время работы меня

прерывает какой-нибудь симпатичный человек, хотя бы кре

стьянин, зашедший побеседовать со мной.

22*

339

В этом уже явственно сказываются черты ее гуманности.

Когда мы прощаемся, она встает, пожимает нам руки и про

вожает до дверей. И тогда мы мельком видим ее лицо — неж

ное, изящное, доброе, спокойное; краски его уже поблекли, но

тонкие черты еще восхитительно вырисовываются на этом

бледном, спокойном, янтарного цвета лице. Есть в ее чертах

удивительная ясность и тонкость, и этого-то как раз и не сумел

передать последний ее портрет, где лицо ее вышло грубым,

особенно в слишком резкой линии носа. <...>

11 апреля.

На человеческое тело существует, по-видимому, такая же

мода, как и на облекающую его одежду. Торжество Ренессанса

в том, что длинное унылое тело Средневековья приобрело округ

лые формы и тощая богоматерь Мемлинга преобразилась в Ве

неру — высокую, стройную Венеру Гужона, которая не похожа,

однако, ни на пышнотелую Венеру Рубенса, ни на изнеженную,

пухленькую Венеру Буше — этих Венер XVII и XVIII веков.

22 апреля.

Сегодня вечером, в ложе Сен-Виктора, мы присутствуем на

премьере «Волонтеров» (первоначально это называлось «Наше

ствие»), пьесы, по поводу которой волнуется вся Европа и вот

уже две недели как Париж ходит ходуном; на представлении

ожидался чуть ли не открытый бунт — какие-то молокососы со

бирались якобы закричать «бис» в ту минуту, когда Наполеон

произносит слова отречения. И ничего этого не случилось. Бунт

был усмирен скукой. Пьеса Сежура способна была бы усыпить

самое Революцию. Пьеса еще глупее, чем постановка. Закон

ченный образец шовинизма, впавшего в детство. А Наполеон!

Канова изваял льва из сливочного масла *, а сей Наполеон вы

леплен из незабудок. Не чувствуется даже, как бывало когда-то

в Олимпийском цирке, силы убежденности, того дыхания прош

лого, которое во времена Луи-Филиппа и «пузанов» * заставляло

колебаться складки на знаменах Аустерлицкой битвы, не чувст

вовалось веяния Славы. Просто полицейская пьеса, которую

смотрят полицейские. В апофеозе видишь не лучезарную Славу,

а ножницы цензора. Легенда эта окончательно мертва — даже

в театре Вторая империя убила Первую. Тень Баденге * за¬

крыла высеченный на медали профиль Цезаря. <...>.

340

Апрель.

«Отверженные» Гюго — для нас глубокое разочарование *.

Не будем говорить о нравственной стороне этой книги: в искус

стве нравственности не существует; гуманные цели произведе

ния меня не касаются. К тому же, если хорошенько поразмыс

лить, это немного забавно — заработать двести тысяч франков

(именно такова сумма дохода от книги!), проливая слезы по

поводу народных несчастий и нищеты.

Но вернемся к произведению. Оно заставляет понять вели

чие Бальзака, величие Эжена Сю — и умаляет Гюго. Заглавие

не оправдано: в книге нет отверженных, больница не показана,