Читаем Дневник. Том 1 полностью

Когда-нибудь окажется, что наше время — гнетущее, ско

вывающее, наполняющее нас стыдом и отвращением — имеет

свою хорошую сторону: наш талант сохранится в нем, словно в

уксусе. < . . . >

12 февраля.

<...> В наши дни наблюдается какая-то болезненная лю

бовь ко всему болезненному. В живописи нравятся плохие кра-

331

ски, плохой рисунок, все незаконченное, словом, Делакруа. Меж

тем как у нас есть искусство Гаварни, исключительно здоровое

и гармоничное, гораздо большим успехом пользуется Домье,

в котором чувствуется что-то разбухшее, апоплексическое.

Среди ценителей искусства появились особые люди — утон

ченные, рафинированные, изощренные любители вычур, кото

рым мило лишь то, что сделано небрежно, кое-как. По мере

того как Мишле все больше разлагается как писатель и, роясь

в навозе истории, лопатами выгребает оттуда вязкую массу

мертвых фактов, чтобы ляпать ее на бумагу, как ему взду

мается, назло синтаксису, даже не заканчивая фразы, — он вы

зывает все большее восхищение. Бодлер поднимает целую бурю

восторгов.

16 февраля.

Флобер рассказывает, как однажды он просидел над «Са-

ламбо» тридцать восемь часов подряд и дошел до такого изне

можения, что когда попытался за обедом налить себе стакан

воды, то оказался не в силах даже поднять графин. < . . . >

Главный признак проститутки — полная обезличенность.

Это уже не личность, а единица некоего стада. Она до такой

степени утрачивает свое «я», то есть перестает сознавать себя

как нечто обособленное, что за обедом в публичных домах девки

то и дело запускают руки друг другу в тарелку, не отличая

своей от чужой. У общего котла они составляют одно существо.

19 февраля.

< . . . > Я убежден, что от сотворения мира не было еще на

земле двух других людей, подобных нам, — людей, которые так

всецело были бы захвачены, поглощены мыслью и искусством.

Когда нам приходится сталкиваться с тем, что не имеет отноше

ния к мысли, к искусству, у нас такое чувство, будто нам нечем

дышать. Книги, рисунки, гравюры — вот чем замыкается наша

жизнь, наш кругозор, ничего другого для нас не существует.

Мы перелистываем книги, рассматриваем картины — только

этим мы и живем. В этом сосредоточено для нас все — «Hic

sunt tabernacula mea» 1. Ничто не способно отвлечь нас от этого,

устремить к иному. Мы свободны от тех страстей, которые за

ставляют человека покинуть библиотеку или музей, уйти от со-

1 Здесь: «Тут жилище мое» ( лат. ) *.

332

зерцания, раздумья, наслаждения мыслью, линией. Политиче

ское честолюбие нам неведомо; женщине в нашей жизни отве

дена наипростейшая роль — раз в неделю отдавать нам свое

тело.

20 февраля.

< . . . > Кремье при смерти. Знаменитый писатель париж

ского театра Буфф даже в предсмертном бреду, даже в агонии

продолжает имитировать знакомых актеров. Умирать, передраз

нивая Дезире, — как это страшно! В загробный мир он вступит

со скабрезной шуткой. Не сама ли смерть потешается над собою

в мозгу этого водевилиста?

Пятница, 21 февраля.

<...> Нет ничего труднее, чем найти тему для комедии. Мо

жет быть, уместно было бы в наше время написать «Дворянин в

мещанстве». < . . . >

Понедельник, 3 марта.

Падает снежок. Мы наняли фиакр и отправились в Нейи, на

улицу Лоншан, 32, к Готье, чтобы отвезти ему выпуски «Фран

цузского искусства» *

Разговор зашел о Флобере, о его удивительной манере ра

ботать — он ведь чуть ли не по семь лет сидит над одним и тем

же, — о его невероятной добросовестности, о его терпении.

— Вы только подумайте, на днях он мне говорит: «Я уже

вот-вот кончаю. Осталось фраз десять, не больше, да и у тех

уже готовы интонации окончаний». Понимаете? Он слышит

концы еще не написанных фраз, у него готовы интонации...

Забавно, а?.. А вот для меня во фразе должен быть прежде

всего ритм зримый, так сказать. Например, фраза, длинная

вначале, ни в коем случае не может внезапно обрываться, если,

конечно, это не делается ради особого эффекта. Книга пишется

ведь не для того, чтобы читать ее вслух... К тому же сплошь да

рядом этот пресловутый флоберовский ритм никому, кроме

него, не слышен, от других он ускользает. Флобер рычит себе

каждую фразу вслух. Знаете, у него бывают этакие фразы- ры-

чания, которые кажутся ему верхом гармонии; но ведь для

того, чтобы они казались такими нам, всем пришлось бы ры

чать, как он... В конце концов у нас с вами тоже есть неплохие

страницы, — в вашей «Венеции», например... Право же, это не

менее ритмично, чем то, что делает Флобер, и, однако, мы ни

когда так не лезли из кожи!..

333

У него есть на душе один страшный грех, угрызения сове

сти отравляют ему жизнь и скоро сведут его в могилу: в «Гос

поже Бовари» у него, видите ли, стоят рядом два существитель

ных в родительном падеже: «венок из цветов апельсинного де

рева». Он в полном отчаянии, но сколько ни старается, иначе

не скажешь... А теперь хотите осмотреть мой дом?» <...>

Воскресенье, 9 марта.

Фейдо рассказывал нам сегодня у Флобера о доме Рот

шильда, о кабинете Ротшильда — этом святая святых финансо

вого мира, этой штаб-квартире миллионов. В кабинет ведет