Читаем Дневник. Том 1 полностью

должна же существовать какая-то причина. А сегодня кузина

мне говорит:

— Как ты думаешь, не добиваться ли нам для нашего сына

права на имя нашей бабки де Брез? Это было бы важно в связи

с его женитьбой и новым положением в обществе.

314

— Но ведь это имя уже носит ваш кузен. Нужно его согла

сие. — Да, но, понимаешь ли, младший де Брез тайком от отца

сделал заем у моего мужа. А мы ведь в курсе всех его похожде

ний с той женщиной. Он же как раз собирается просить руки

дочери одного здешнего нотариуса, — прекрасная партия, и дело

уже на мази. Но ему прекрасно известно, что ст оит нам только

сказать словечко... О нет, — спохватывается она, заметив выра

жение моего лица, — разумеется, мы на это не способны, никогда

в жизни я не стала бы ставить ему палки в колеса. Но все же,

он сейчас в затруднительном положении, и если бы мы приба

вили еще пять-шесть тысяч к тем, которые он уже получил,

быть может, ему удалось бы уговорить своего отца?

Вот к каким тонким ходам приводит материнское честолю

бие и тщеславие. А с другой стороны, я вспоминаю, что этого

дворянства будет добиваться человек, который всю свою жизнь

кричал о ненависти к аристократии, участвовал в заговорах

против нее, проклинал ее, плевал на нее, слыл карбонарием,

республиканцем... Итак, все эти его убеждения были не чем

иным, как одной только завистью, самой обыкновенной зави

стью. Постепенно, понемногу, он отрекался от всего, открывал

свое истинное лицо: замужество дочери, воспитание сына, те

перь вот это новое имя, эта частичка «де», которую он станет

выпрашивать... О, зависть, великая пружина, движущая обще

ством со времен 1789 года! <...>.

Париж, 29 июля.

Возвращение в Париж, исполненное внутренней тревоги;

снова наша жизнь, наша книга, ожидание известий о ней —

успех или неуспех?.. Что за жизнь — эта жизнь в литературе!

Временами я проклинаю, я ненавижу ее. Что за мучительные

часы возбужденного ожидания! Эти надежды, вырастающие в

целые горы и тут же рассыпающиеся в прах, эта непрекращаю

щаяся смена иллюзий и разочарований! Часы полного бессилия,

когда ждешь, уже ни на что не надеясь, минуты острого отчая

ния, как, например, сегодня вечером, — горло сжимается, сердце

стучит... Вопрошаешь судьбу книги у витрин книготорговцев, и

если ее, твоего детища, нет на прилавке, с тобой делается что-то

ужасное, пронзительная, душераздирающая боль, и тут же бе

зумная надежда: а может быть, книги нет потому, что она уже

вся распродана? Судорожная работа твоей мысли, твоей души,

мечущейся между надеждой на успех и неверием в него, вконец

315

изматывает тебя, словно бросает во все стороны, кидает, пере

ворачивает, как утопленника, которого швыряют волны!

Я думаю порой, что, будь я богат, я заказал бы себе такой

пейзаж: лето и порыв ветра.

Круасси, 9 августа.

<...> О, какой кладезь невыдуманных романов, какие золо

тые россыпи, откуда прошлое черпается в виде уже готовых

драм, сценок, разнообразных и ярких портретов, представляют

собой человеческие воспоминания! Какое любопытнейшее со

брание воспоминаний, где представлены были бы все слои об

щества, мог бы создать человек, пожелавший произвести подоб

ные раскопки, посвятив себя исследованию всего этого

множества связей и отношений, и восстанавливая по отдельным

кусочкам историю целых семей. Сколько семейных тайн,

сколько забытых историй, похороненных в далеком прошлом,

найдет здесь тот, кто возьмется записывать без прикрас все эти

рассказы, стремясь сохранить при этом характер устной речи,

ее интонацию, всякого рода подробности — те особые краски,

которые бессознательно находит самый обыкновенный человек,

не являющийся художником, когда он предается воспомина

ниям; обрывки мемуаров; внезапно возникающий аромат эпохи;

необычайные сцены, срывающие все покровы с эпохи и чело

вечества. <...>

Вторник, 3 сентября.

Вместе с Сен-Виктором мы отправляемся в небольшую по

ездку по берегам Рейна, а оттуда в Голландию. <...>

В Германии, при виде гостиничной комнаты с двумя крова

тями, у вас тотчас же возникает представление о пристанище

мужа и жены, о супружеской чете. Все здесь, вплоть до зана

весей девственной белизны, говорит о любви добропорядочной,

дозволенной, освященной законом. Во Франции подобная ком

ната неизменно вызывает представление о любви незаконной.

Ее тень словно лежит здесь на мебели, на стенах, везде,— и не

вольно представляешь себе какое-нибудь похищение или встре

чу мужчины с любовницей. Почему бы это? Не знаю. <...>

Майнц.

Осматривая Майнцский собор (его хоры, выполненные в

столь очаровательно-неистовом стиле рококо, что скамьи ка-

316

жутся здесь застывшей деревянной зыбью), а затем церкви

святого Игнатия и блаженного Августина, где балюстрады орга

нов украшены амурчиками, словно это какой-нибудь театр мар

кизы Помпадур, я размышляю о судьбах католицизма, первона

чально столь сурового, столь нетерпимого ко всему чувствен

ному — и пришедшего в конце концов к тому сладострастному,

возбуждающему искусству, каким является искусство иезуитов.

Только и видишь вокруг что томных епископов с танцую