Читаем Дневник. Том 1 полностью

щей походкой Дюпре, смахивающих на жрецов древних вакха

налий; ангелов, протягивающих чашу со святыми дарами дви

жением амуров, натягивающих свой лук; святых мучеников,

откидывающихся на кресты, с видом скрипачей в экстазе. Све

товая игра свечей, расположенных за алтарем, — точь-в-точь

сияние вкруг раковины Венеры; религия, сошедшая с полотен

Корреджо и скомпонованная Новерром в виде усладительной

оперы о господе боге. Так и ждешь, что зазвучат флейты и фа

готы и под звуки этой музыки — самой чувственной, самой, если

можно так выразиться, щекочущей и пряной, красавец епископ

изящным жестом маркиза вытащит просфору из золотой коро

бочки, словно конфетку или понюшку испанского та

бака. <...>

Амстердам.

Вчера в вагоне железной дороги я смотрел на спящего

юношу напротив меня. Я наблюдал, как сочетается лежащий на

его лице солнечный луч с густой тенью, падающей от козырька

фуражки.

А сегодня, очутившись перед картиной Рембрандта, которую

принято называть «Ночной дозор», я обнаружил тот же самый

световой эффект. И подивился длящимся еще поныне спорам

о том, изобразил ли художник на своем полотне дневной свет

или ночное освещение. Я был просто поражен, вспоминая все то,

что говорилось и писалось о будто бы странном и неестествен

ном свете на этой картине. Я видел только полнокровный, горя

чий, живой солнечный луч, освещение в высшей степени логич

ное, рациональное, ясное. Но только — как почти всегда у Рем

брандта — здесь не ровный, рассеянный дневной свет, а пучок

солнечных лучей, падающих сверху и подсвечивающих персо

нажей сбоку.

Никогда еще не выходило из-под кисти художника подоб

ных человеческих фигур — они живут, они дышат, они трепе

щут при свете дня; их ожившие краски отражают и вместе с

тем испускают солнечные лучи; лицо, кожа отсвечивают; пора-

317

зительнейшая иллюзия достоверности: человек в солнечном

свете. А каким образом это сделано — непонятно. Способ запу

тан, невосстановим — таинственный, колдовской, непостижи

мый. Тело написано, головы моделированы, вырисованы так,

что кажутся выходящими из холста, — это достигнуто особым

наложением красок: словно расплавленная мозаика, множество

мелких мазков, образующих зернистость, дающих впечатление

плоти, трепещущей на солнце, какое-то чудесное утрамбовыва

ние краски ударами кисти, отчего луч дрожит на канве из ши

роких мазков.

Это солнце, это жизнь, это сама реальность. И вместе с тем

в картине есть дыхание фантазии, чарующая улыбка поэзии.

Например, эта мужская голова — в черной шляпе, справа, у

стены. А еще говорят, будто у Рембрандта нет благородных лиц!

И еще одна — в числе четырех, на втором плане, — голова в

высокой серой шляпе, с блуждающей улыбкой на губах, пои

стине изумительная — что-то вроде шекспировского полугаера-

полудворянина, странного героя комедии «Как вам это понра

вится», а рядом то ли карлик, то ли шут, нашептывающий ему

что-то на ухо, на манер комических наперсников Шекспира...

Шекспир! Это имя снова и снова приходит мне на ум, и я повто

ряю его, ибо сам не знаю, каким образом картина Рембрандта

оказалась связанной в моем сознании с творениями Шекспира.

А девочка с лучезарной головкой, будто вся сотканная из света,

дитя солнца, фигура, от которой идут отсветы по всей картине;

эта девочка, будто вся усыпанная аметистами и изумрудами, с

привешенной к поясу курицей, маленькая еврейка, цветок Боге

мии, — разве не находим мы ее у Шекспира, в образе какой-

нибудь малютки Пердиты?

Некий господин, сидя перед картиной, старательно копиро

вал ее тушью; и я подумал, что это то же самое, что рисовать

солнце с помощью черной краски.

А дальше — «Синдики», картина сдержанная, суровая, сгу

сток живой жизни, — не знаешь, чему отдать предпочтение —

ей или «Ночному дозору». Если рассматривать ее со стороны

исполнения, как совершеннейший образец лепки из материала

жизни, — это, быть может, самое поразительное из всего, что

было создано Рембрандтом.

Нет, положительно, Рембрандт и еще Тинторетто (в «Стра

стях святого Марка») для нас — величайшие из художников,

которым художники литературные, вроде Рафаэля, и в под

метки не годятся. В скульптуре только две статуи показались

нам относящимися к божественному разряду прекрасного и

318

намного превосходящими все то, чем принято восхищаться в

лекциях по искусству и в руководствах по эстетике: «Неапо

литанская Психея» и «Мюнхенский фавн» *.

Амстердам, 11 сентября.

Для фантастической сказки: аллея попугаев в Зоологиче

ском саду. Эти разноцветные птицы с механическими голосами

могут оказаться заколдованными душами журналистов, без

конца повторявших одно и то же. <...>

Шестая галерея.

Рембрандт, «Бургомистр»: обтекающие мазки, серый кам

зол, красный плащ, перчатки слишком в манере Веласкеза.

«Молочница» Ван дер Меера. Поразительный мастер, выше

всех Терборхов и Метсю, хоть это и лучшие из маленьких гол

ландцев. Шарден в идеале — превосходное масло, сила, какой

Шарден не достигал никогда. Та же манера — широкие мазки,

сливающиеся в единое целое. Шероховатость краски на аксес

суарах. Неопределенная белесоватость фона мастерски ослаб