Читаем Дневник. Том 1 полностью

туре, спрашивая у них, как пишутся их имена.

В четыре часа мы возвращаемся в больницу послушать мо

литву; и при звуке тонкого девичьего, пронзительного и вместе

с тем певучего голоса коленопреклоненной послушницы, воз

носящей благодарение богу за страдания и предсмертные муки

всех этих несчастных, которые приподнимаются на кроватях

или подползают к алтарю, у нас дважды навертываются слезы

на глаза, и мы чувствуем, что изнемогаем от этого изучения

живой жизни и что пока с нас довольно, довольно!

Мы уходим оттуда и замечаем, что наша нервная система,

потрясенная и издерганная, — хотя мы этого не сознавали, по

глощенные наблюдением, которое требовало от нас духовного

и физического напряжения, — не выдержала всего того, что мы

видели. Идем по улице отупевшие и разбитые, словно провели

всю ночь на маскараде или за карточным столом; ни одной

мысли в голове, одни только образы. На душе уныло, словно

мы несем в себе больничную атмосферу. Вечером у нас до того

взвинчены нервы, что от шума упавшей вилки мы вздрагиваем

всем телом и приходим в раздражение, чуть ли не в ярость! Си

дим у нашего камелька, по молчаливому уговору не произнося

ни слова, и боимся пошевельнуться, как усталые старики.

27 декабря.

Это просто ужасно, когда вас преследует больничный запах.

Не знаю, сохранился ли он в самом деле или мне это только чу

дится, но приходится непрестанно мыть руки. Если ж перебить

этот запах духами, то их аромат, обостряясь и затем притупля

ясь, отдает вощаной мазью.

Нам нужно завтра же, и поскорее, вывести себя из этого со

стояния какой-нибудь встряской, чтобы вернуться к прежнему

умонастроению, к прежним помыслам и заботам. Когда ты так

захвачен и чувствуешь, что в голове у тебя пульсирует драма

тичность увиденного и материалы твоего произведения вну

шают тебе своеобразное чувство страха, — чт о для тебя какой-

то там успех! Ведь не к нему ты стремишься, а к тому, чтобы

выразить в своей книге то, что ты видел своими глазами и гла

зами своей души! < . . . >

В событиях нет ничего непредвиденного, люди благо

разумны, и это-то мне всего более отвратительно в том, что я

наблюдаю вокруг и что когда-нибудь станет историей! Не хва-

288

тает какого-нибудь великого помешанного, какого-нибудь одер

жимого, какого-нибудь Барбароссы или Людовика Святого,

который все опрокинул бы вверх дном и могучим ударом перевер

нул судьбы людей. Среди королей нет ни одного, которому про

исходящее так подействовало бы на нервы, чтобы он очертя го

лову бросился в схватку. Нет, все подчинено буржуазному здра

вому смыслу. Послереволюционные короли напоминают мне

Прюдома, который обворован жуликом, но не поднимает шума,

потому что иначе пришлось бы дать или получить оплеуху.

Монархи шарят в своем кармане, чтобы выяснить, могут ли они

начать войну. Австрийский император боится банкротства.

И все они прощупывают друг друга. Ни одного характера! Ни

одного безумца! — что, впрочем, то же самое... Ни один не спо

собен даже поддаться ярости! < . . . >

Поистине ни в какую эпоху истории человечества, даже во

времена величайшего духовного упадка, жизнь не являла столь

развращающих примеров. Настоящий апофеоз преуспевающих

каналий. Эти люди, нагло выставляя напоказ свои состояния,

нажитые с такой легкостью, на каждом шагу как бы говорят

порядочному человеку: «Ты жалкий дурак!» < . . . >

19 Э. и Ж. де Гонкур, т. 1

ГОД 1861

3 января.

Шенневьер принес нам новое издание своих «Нормандских

сказок». Заново просматривая их, мы говорим о том, как гру

стно, что этот человек занимается вещами, ему несвойствен

ными: ему бы, с его талантом, воскрешать старину X века, ра

ботать над добротным нормандским романом, подробным и ис

полненным эрудиции, а он вместо этого берет на себя роль

финсониевского Плутарха *.

Разрезая страницы этой книги, мы вдруг начинаем пони

мать, чего именно всегда так не хватает нам у Флобера: в его

романе недостает сердца, точно так же как нет души и в его

описаниях. Сердечность таланта — дар весьма редкий; в наши

дни им владеет Гюго наверху и Мюрже — внизу; но когда я го

ворю о сердечности таланта, я вовсе не имею в виду сердечно

сти в жизни, — порой это вещи противоположные.

Видел сегодня, как полицейские схватили какого-то жалкого

горемыку. Толпа была на стороне полицейских. Право, нет

больше парижан, нет больше французского народа. < . . . >

Вторник, 8 января.

Всем направлением нашего творчества, значением наших

романов, новизной исторических воззрений, родственными свя

зями, инстинктивными чувствами, вкусами, причудами, кото

рые становятся нынче модой, физическими потребностями и ду

ховными стремлениями, — всем решительно мы принадлежим

современности; но — странный контраст — наряду с этим мы

более чем кто-либо чувствуем себя людьми другой эпохи; мы

словно связаны тайными нитями с наследием иных нравов, за

конами иного общества.

290

Выходим после лекции Филоксена Буайе о Шекспире, не

сколько удивляясь его речистости, изобилию образов, искусно

сти сравнений, утонченности суждений — словом, всему тому

шумному потоку слов и образов, которые извергает из себя