Читаем Дневник. Том 1 полностью

Мюрже был беден и старался как-нибудь извернуться. Он вы

прашивал авансы в редакциях газет. То там, то сям выуживал

деньги вперед... В жизни он был так же неразборчив в сред

ствах, как и в литературе. Он обладал даром смешить, был за

бавен — и опустился до роли приживалы; обеды, ужины, по

ходы в дома терпимости, рюмочки аперитива — все это за

295

чужой счет, заведомо без отдачи. Как о товарище о нем нельзя

сказать ничего — ни хорошего, ни дурного. По-моему, он был

чрезмерно снисходителен, в особенности к людям бесталанным.

О них он говорил охотнее, чем о прочих. Он был законченным

эгоистом. Вот каким был Мюрже, если уж говорить начистоту.

Им может гордиться Богема, но больше никто.

Что же касается пресловутой Лизетты (Бавкиды сего Фи

лемона, как нарек эту чету восторженный Арсен Уссэ), то это

была пренеприятная особа, вздорная девчонка с красным, отмо

роженным носиком, маленькая неряха из Латинского квар

тала, — и она наставляла Мюрже такие рога, каких не настав

ляют даже мужьям. Мне известно, что Бюлоз удостоил ее раз

говора; но мне также известно, по собственным наблюдениям,

что она принадлежала к компании женщин, готовых стибрить

все, вплоть до чулок, у посетительниц Марлотты, если на тех

хоть что-нибудь было.

Мюрже все досталось как-то само собой — и успех, и крест

Почетного легиона. Всюду был ему открыт доступ с самого же

начала — в театры, в журналы и т. п. У него не было врагов.

А умер он вовремя, когда уже выдохся и вынужден был приз

наться, что ему нечего больше сказать. Он умер как раз в том

возрасте, в каком умирают женщины, потерявшие способность

рожать. К чему же делать из него мученика? Человек он был

талантливый, но умел играть только на двух струнах: он пла

кал или смеялся. Это был Мильвуа из «Большой Хижины» *.

Книгам его всегда будет недоставать того неуловимого аромата,

который говорит о хорошем воспитании. Это книги человека не

образованного. Он знал только язык парижан; он плохо знал

латынь.

4 февраля.

Эдмон — крестный дочери Сен-Виктора, церемония проис

ходит на улице Марэ. Ребенок удивлен видом священника и

непривычной обстановкой. У него мордочка обезьяны, —

обезьяны, которую готов был окрестить кардинал де По-

линьяк *.

Какой любопытный предмет изучения — ребенок, этот чер

новой набросок будущего человека. Как интересно вести днев

ник, фиксируя день за днем все признаки сознания, рождение

все нового и нового существа; подвергать беспрестанному ана

лизу эмбрион души, живущей в этом существе с ручонками,

цепкими, как клешни омара, и судорожными движениями го-

296

ловки, напоминающими марионеток из театра Гиньоль. А этот

рот, разевающийся так, словно он может говорить; а первая

улыбка — первая связь с миром и первое проявление духов

ного начала... < . . . >

Нет ничего менее поэтичного, чем природа и все, что с нею

связано; это уж человек сам примыслил к ней поэзию. Рожде

ние, жизнь, смерть — эти три явления бытия, возведенные че

ловеком в символ, суть процессы химические и бесстыдные.

Мужчина испускает будущего ребенка в жидком виде, жен

щина извергает его из себя в твердом виде. Смерть — это раз

ложение. Движение живых существ всего мира сводится к

непрерывной циркуляции навоза. Только человек на все это

набрасывает покрывало поэтических образов, и от этого мате

рия и сама мысль о ней кажутся менее отвратительными. Че

ловек одухотворяет природу по своему образу и подобию. < . . . >

Февраль.

Пишут не те книги, которые хотят написать. Первый замы

сел возникает случайно; затем незаметно, как-то само собой,

наш характер, наш темперамент, наши настроения — все то, что

меньше всего зависит от нас, — способствуют созреванию этого

замысла, его воплощению, его появлению на свет. Какая-то фа

тальность, какая-то неведомая сила, высшая воля повелевает

вам создать произведение, движет вашею рукой. Вы чувствуете,

что должны были написать то, что написали. И порой — так было

у нас с «Сестрой Филоменой» — вышедшая из-под вашего пера

книга кажется вам написанной кем-то другим, и вы удивляе

тесь ей, как чему-то неожиданному, что таилось внутри вас и о

чем вы даже не подозревали.

Замысел комедии — «Первое движение». < . . . >

Среда, 27 февраля.

Обедали в дежурной комнате больницы св. Антония — для

нашего романа. Из всех разновидностей молодых людей, с ко

торыми нам приходилось до сих пор сталкиваться, стажеры-ме-

дики — наиболее развитые умственно, меньше всех замыкаются

в своей среде и меньше всех ограничены своим ремеслом:

большинство из них — люди читающие, сопричастные борьбе

идей в искусстве и литературе и, — что совершенно естественно

там, где умственное развитие дано большей частью беднякам и

297

выходцам из низов, — республикански, антиправительственно

настроенные, мало склонные к почтению. Отчего это медики ни

когда не играли значительной роли как депутаты при парла

ментских правительствах во Франции? Они ведь неплохие го

воруны, привыкли говорить речи не многим хуже адвокатов и

имеют не меньший опыт общения с человеком.

2 марта.

< . . . > Мне никогда не приходилось видеть, чтобы дурак был

циничен. Дурак бывает только непристойным.