— Нет, нет, — шептала она, — это невозможно… Черты лица очень похожи, и она говорит, как Биси, но это не Биси! Посмотрите, вот моя дочь, вот её портрет, я сама его рисовала…

Она подняла взгляд на картину над дверью — где в окружении волшебных цветов и радуг играла на лугу светловолосая голубоглазая девочка — и горько зарыдала.

— Неужели, — не поверила Люси, — вы не знали, какого цвета глаза и волосы у вашей дочери? Ах да, — вспомнила она, — дальтонизм. Но как же сейчас?..

— Я была дальтоником, — Найберн обиженно поджала губы, — но это в прошлом. Теперь я вижу Божий мир таким, каким он был создан. Вы же не хотите сказать, что моя дочь — зеленоволосая? И что один глаз у неё карминово-красный, а другой оранжевый с просинью? И эти конопушки цвета маренго! Какое отвратительное сочетание цветов! Меня тошнит от одного её вида!

— Увы, это правда, — развела руками Люси. — Ваша дочь — мутант, существо с изуродованными генами. Поскольку вы не различали цветов, вы принимали её за голубоглазую блондинку. В школе она не отличалась от других девочек, потому что они раскрашивают себя ещё и похлеще того. Но, в отличии от них, она такая на самом деле. Теперь, когда вы это знаете, вы, вероятно, возненавидите своего ребёнка, что вызовет у вас обеих непреодолимое отчуждение, комплекс неполноценности, неврозы…

— Неврозы? — глазки Биси недоверчиво раскрылись. — Настоящие всамделишные неврозы?

— Истерические припадки на почве отвергнутости, системный кризис идентичности… — продолжала Уисли, пытаясь подготовить мать и дочь к неизбежному будущему.

— Неужели правда? — девочка потянулась к Люси. — И ко мне перед уроком будут подходить психологи? И я буду пить «Прозак» и всякие хорошие таблетки? А эта задавака Мэри-Сью умрёт от зависти…

— Ты будешь пить успокоительное литрами, — многообещающе подмигнула Люси. — А если твои комплексы и неврозы будут хорошо развиваться, с тобой будет работать настоящий психоаналитик… — она чуть запнулась, вспомнив Киссу, которая ей так помогала, и которая умерла из-за неё.

— Боюсь, что пить успокоительное придётся мне, — вздохнула Серафима. — Мне будет трудно привыкнуть к тому, что у меня такая дочь. Мне будет очень трудно её полюбить заново и принять такой, какая она есть.

— О Боже! — прошептала маленькая Бисальбуминия, не веря своему счастью. — Кажется, у меня полным-полно проблем!

ЭПИЛОГ

Иеремия Амадей Каин Буллшитман достал сигариллу и попробовал её на зуб. Сигарилла была мягкой и отдавала мёдом и мятой. Это ему понравилось, и он откусил верхушку. Табачный лист приятно холодил язык.

— Недурно, — сказал он, рассматривая картину. — У этой Найберн есть стиль. Кстати, — добавил он, обсасывая свеженадкушенную верхушку, — твоё дело закрыто. И дело доктора Джихада тоже. Всё забрали под себя ребята из ФБР. И засекретили. Похоже, — добавил он, — там что-то такое, во что нам лучше не соваться. В общем, завтра заедешь в офис, подпишешь документы.

— Я знала, что этим кончится, — сказала Уисли.

Она затащила шефа на новую выставку знаменитой художницы совсем не для того, чтобы говорить с ним о делах. Просто ей хотелось показать этому грузному, грубоватому человеку другую часть вселенной: мир искусства, высокого и чистого, подобно ослепительной горной вершине.

— Do sviazy! — раздалось над ухом.

Детектив Уисли обернулась и увидела доктора Гейдара Джихада, протягивающего руку.

Она пожала твёрдые пальцы, механически отметив про себя, что доктор начал поправляться: видимо, сказывалось усиленное питание, которым он стал злоупотреблять после избавления от чревомозга, контролировавшего его жизнь.

— Очень хорошо, что вы здесь, — сказал доктор, возбуждённо блестя глазами. — Я, собственно, хотел попрощаться.

— Вы уезжаете? — с печалью в голосе сказала Уисли. Несмотря на то, что доктор убил её папу-маму и Киссу Кукис, она испытывала к нему безотчётную симпатию: он чем-то напоминал ей отца в те ранние годы, когда он был не таким ответственным. Она искренне обрадовалась, когда с доктора сняли обвинения. К сожалению, они редко виделись: в последнее время у профессора завелись какие-то дела со спецслужбами.

— Да, уезжаю. Вот решил зайти. Не ожидал, что увижу вас всех сразу. Кстати, — обратил он внимание на картину, — интересное колористическое решение. Как называется это полотно?

— Это из католического цикла, — блеснула знаниями Уисли. — Кажется, "Мученичество святой Боэдромии".

— Грамотно всё нарисовано, — засвидетельствовал Носорог, доедая сигариллу. — Я видел что-то такое года три назад, когда мы искали того парня, Техасского Титькореза. Только он резал вдоль.

— Титьки, — механически поправила своего шефа Люси, — гендерно-шовинистическое слово. Лучше его не произносить.

— Вот новость, — вздохнул Носорог, — опять какие-то изменения. Титьки есть, а слова нету. Похоже, мне уже пора на свалку.

— Как я рада вас видеть, друзья, — зазвенел под потолком чистый голос Серамифы Найберн.

— Ох, — Носорог завертелся на месте, пытаясь найти источник голоса. — Вы где, мэм?