Читаем Дюма полностью

— Значит, — спросил Бонифас, — когда трудятся во имя свободы, то отдыхают?

— Бонифас, — возразил Питу с видом рассерженного Лафайета, — те, кто не умеет встать выше предрассудков, никогда не станут свободными.

— Я с радостью не буду работать, мне только того и надо, — сказал Бонифас. — Но что же я тогда буду есть?

— Разве это обязательно — есть? — возразил Питу.

— В Арамоне пока еще едят. А в Париже уже не едят?

— Едят, но только после победы над тиранами, — сказал Питу. — Кто ел 14 июля? Разве в этот день люди думали о еде? Нет, им было не до того… Еда! — презрительно продолжал Питу. — Питье — другое дело. Была такая жарища, а порох такой едкий!

— И что же вы пили?

— Что пили? Воду, вино, водку. Питье приносили женщины.

— Женщины?

— Да, превосходные женщины, которые делали флаги из подолов своих юбок.

— Неужели! — изумились слушатели.

— Но назавтра-то вы все же должны были поесть, — произнес какой-то скептик.

— Разве я спорю? — ответил Питу.

— Но раз вы все-таки поели, значит, работать все-таки надо, — торжествующе сказал Бонифас.

— Господин Бонифас, — возразил Питу, — вы говорите о том, чего не знаете. Париж вам не деревня. Там живут не крестьяне, послушные голосу своего желудка: obediendia ventri, как мы, люди ученые, говорим по-латыни. Нет, Париж, как говорит господин де Мирабо, всем народам голова; это мозг, который думает за весь мир. А мозг, сударь, никогда не ест».

Аббат Фортье ругает сволочами всех — от Лафайета до последнего пролетария, Питу пишет на него донос и… 26 июня 1851 года роман прервался на полуслове. Дюма объяснял, что Жирарден из-за расходов на гербовый сбор требовал сократить оставшуюся часть романа в 10 раз, и писал Маке: «Я один закончу „Анжа Питу“, над которым с учетом сокращений нам совершенно невыгодно работать вдвоем». Маке — Полю Лакруа: «Почему он повторяет всюду, что моя работа не приносит ему пользы, что он прекрасно может без меня обойтись, почему вынуждает меня ради защиты моей репутации рисковать повредить его собственной, поскольку существует неоспоримый факт, что, уходя от него, я унесу все, что принес?.. Несмотря ни на что, я питаю к нему дружеские чувства… Пусть он отныне строит наши отношения ясным, положительным, неизменным образом, пусть ограничит мои доходы, но при этом выплачивает, что должен. И пусть не забывает о доле известности. Я дорожу этим более, чем всем прочим». Еще бы ему не возмущаться: не он ли автор чудесной сцены, цитированной выше? Сохранилось письмо к нему Нефцера, редактора «Прессы»: «Я бы хотел у Вас узнать, в каком состоянии „Питу“… Г-н Дюма о нас забывает. Если бы я был уверен, что Вы опережаете его в работе, я бы хоть немного успокоился».

Маке требовал выплатить ему 100 тысяч франков немедленно, Лакруа выступил посредником, и состоялось новое соглашение: впредь Маке получает за совместные работы две трети. Работа-то была: основанная банкиром Исааком Мире газета «Родина» просила у Дюма роман, он дал название — «Бог и дьявол», обещал написать в начале 1852 года, обсуждал с Маке, но по каким-то причинам они вместо этого стали писать другой, не для «Родины», а для «Века» — «Олимпия Клевская». (Роман этот раза в четыре толще, чем «Питу», и гербовым сбором тоже облагался, так что то ли «Пресса» была скупей «Века», то ли ее читателям «Питу» просто наскучил.) Маке утверждал, что писал «Олимпию» один, но записки Дюма доказывают, что это не так (хотя рука Маке чувствуется сильно — сложное построение любовной линии характерно именно для него): «Я хотел бы увидеть Ваше продолжение, чтобы знать, как мне писать дальше… Таким образом, после главы „Krotamie“ я возобновлю мой рассказ, который займет 4 месяца… За это время интриги, которые Вы написали на тех 100 страницах, будут развязаны…»

Источник романа — «Жизнеописания драматических артистов» Лемазюрье, эпоха Людовика XV (1727–1729), молодой послушник Баньер, застуканный за чтением Вольтера, бежал из монастыря, поступил в театр, полюбил актрису Олимпию — сильную, независимую женщину, напоминающую великих актрис, в которых безответно влюблялся Дюма. Пристрастился к картам и наркотикам, Олимпия его содержала, потом ушла к прежнему любовнику. Ее заметил юный Людовик, Баньер пытался пробраться к ней, но его засадили в сумасшедший дом. Мучимый ревностью и отчаянием немолодой покровитель Олимпии (отчасти напоминающий Дюма) проявляет благородство и ведет молодую пару под венец, но Баньера опять хватают (он успел побывать в армии и дезертировать) и рубят ему голову, Олимпия тоже умирает. Сильный психологический роман, незаслуженно — быть может, из-за непомерной толщины — забытый; он выходил с 16 октября 1851-го по 19 февраля 1852 года. Цензура кое-что выбрасывала:

«Госпожа де Майи в такую рань выходит из кабинета короля?! — вскричал Пекиньи.

— Скажи лучше, что она выходит так поздно!

— То есть?

— Вне всякого сомнения, она туда вошла вчера вечером…»