Читаем Dirty Dancer (СИ) полностью

Царапины. Невнятные желтоватые синяки. Следы зубов.

– Я ничего не помню… – оживая под моими пальцами, которыми я неосознанно изучаю весь этот ужас, давит из себя. Каждое слово, слог, букву давит. Надрывом.

Голос тоже. Сорван.

– Кричал?

Не могу. Не могу. Не могу я!

Не могу заткнуться и удержать всё это внутри, не могу сжать зубы и просто проглотить это, заставить забиться назад, раствориться в желудке.

Не могу.

– Пожалуйста…

Просит.

Просит сейчас так, как не просил никогда и ничего. Не у меня. Не меня.

И эти чёртовы интонации – чёрное отчаянье, проскальзывающая безнадёга и отвращение, – только подстёгивают, словно свистящим щелчком плети.

Не хочу давиться этим один, хочу и ему тоже напихать в глотку. Напихать, пусть дальше уже и некуда. Хочу, чтобы он чувствовал тоже, чувствовал, что меня на части рвёт, и как-то плевать сейчас, вывезет он или нет. Вывезет ли помимо навалившегося на него дерьма ещё и это.

– Пожалуйста? Так ты просил? О чём, Кай? Ещё? Сильнее? Может, глубже?

Отводит взгляд. Цепко схватив, фиксирую его лицо.

– Смотри на меня.

Пытается отшатнуться, но не выходит – дёргаю на себя, прижимаю, и насквозь прошивает не то отвращением, не то желанием его трахнуть.

Прямо так.

Грязного, выебанного, со следами чужой спермы на одежде и коже. Трахнуть, а после задушить к хуям. Или сначала задушить, а уже потом трахнуть. Не важно сейчас.

Продолжаю, а голос почти звенит, представляется мне натянутым, как рыболовная леска. Острый. Рассекающий.

Не переставая удерживать, большим пальцем нажимаю на его губы, насильно размыкая их. Поглаживаю, растравливая мелкие ранки.

Неприятно? Мне тоже.

– Сколько их было?

Отпихивает мою руку, выворачивается, отступает назад.

Шатается и явно морщится. Морщится от боли в заднице, маленький ублюдок.

Боже, дай мне сил не избить его.

Сглатывает, языком пробует растравленные кромки рта, снова морщится и, видимо, решившись, соскребая остатки внутренних сил, поднимает голову.

Молчит. Только смотрит.

Психую и, оттолкнув его, хватаю душевой шланг. Врубив воду на всю мощность, не потрудившись выставить температуру, окатываю его прямо так. Стоящего на кафеле и в не расстёгнутых джинсах.

Поливаю, а всего трясёт. Трясёт как в припадке, как пытающегося слезть с иглы матёрого нарка. Трясёт, потому что я представляю, что делали эти губы.

Представляю его на четвереньках, зажатого меж чужих тел, чьих лиц он никогда не видел и не узнает.

Терпит, шатается, прикрывает глаза ладонями, и до безумия хочется завернуть его в плед и укачивать, пока не уснёт. И одновременно с этим сжимать в объятиях, ощущая, как слабеет, больше не пытается выбраться.

Раздирает напополам.

Завалиться прямо здесь на пол и, выоравшись, забиться за бачок и сдохнуть.

Перекрываю воду, когда сам уже весь мокрый, а горячая вода стоит на полу небольшим озером, и клубы пара ложатся на кафель и застилают зеркала.

Зеркала… Блядские пересмешники.

Дышать тяжело. То ли конденсат набивается, то ли потому что чёртов комок снова в глотке. Горошина размером с хороший баобаб.

Как ужаленный, вылетаю из ванны, шлёпая по паркету мокрыми носками. Стряхнув свою брошенную, кажется, хрен знает, когда, а не вчера вечером, футболку, сдёргиваю покрывало с кровати.

Возвращаюсь назад, краем глаза улавливая взгляд Джеки.

Хер с тобой! Пялься, но, ради всего святого, молчи.

Стараюсь делать всё максимально быстро, не заморачиваясь с деталями, не акцентируя взгляд.

Накидываю плед так и не решившемуся пошевелиться Каю на плечи и, присев, замочив штанины ещё больше, расстёгиваю его джинсы, стягиваю рывком, и пальцы, чёртовы предательские пальцы сводит, когда понимаю, что блядского белья на нём тоже нет.

Оставил памятным сувениром? Скорее, не смог найти…

Поднимаюсь, заворачиваю его, как в кокон, поправляя края импровизированного полотенца, чтобы не упало, и буксирую за собой, уводя в спальню.

Не особо рассчитывая силу, швыряю его вперёд. Падает лицом вниз, путается в покрывале, кое-как перекатывается на спину и высвобождает руки.

И даже в потёмках, даже без подсветки вижу все тёмные пятна на его бледной коже. Вижу, кажется, даже чётче, чем при ярком освещении среди кафельных плиток и зеркальных панелей.

Наваливаюсь сверху, съезжаю пониже, усаживаясь на его бёдра, и перехватываю пытающиеся оттолкнуть меня руки. Сжимаю прямо поверх свежей раны, растравливаю её, нарочно впиваясь ногтями в ещё вчера утром идеальный рисунок. Прощупываю подушкой большого пальца и со злости с силой кусаю себя за губу.

Снова чёртовы цифры. Снова вернулся к ним. Выдрал изнутри.

Дышит быстро-быстро, пытается скрыть, насколько делаю больно, насколько сильно пульсирует воспалённая израненная кожа. От воды только размокло всё, и теперь на моей ладони тоже.

Сначала игла машинки, теперь это.

Это…

Удобнее перехватываю его кисти и прижимаю их к вмиг отсыревшей простыне.

Не сопротивляется.

Не станет рыпаться, даже если я захочу натянуть его сейчас. Не станет, даже если свистну Джеку и предложу ему тоже отхватить кусочек. Не станет, даже если я начну жрать его по кускам, не спеша, откусывая по фаланге с каждого пальца.