– Вы о чем? – невозмутимо спрашивает он.

– О шкатулках с сигарами.

Он неожиданно ударяет ладонью по столу. Пустые кофейные чашки звенят на блюдцах. Я тут же выпрямляю спину. Из-за удара, не из-за его гнева. Пусть не думает, что может нас запугать.

– Вы посмели заглянуть в свертки? – спрашивает магистр Ван Рандвейк. От его ледяного тона у меня по спине бегут мурашки. – Неужели мы обязаны перед вами отчитываться?

Рука Трюс исчезает под столом, скользит в карман пальто и снова выныривает – с пистолетом.

Магистры цепенеют.

– Поручать нам вот с этим в кармане, – Ханни стучит пальцем по маузеру Трюс, – развозить сигары – значит подвергать нас чрезмерному риску. – Голос Ханни ничуть не менее ледяной, ее выговор – не менее безупречный, чем у начальства. – Если бы мы нарвались на полицейский патруль, нас бы арестовали. Возможно, даже расстреляли бы.

– Не стоит преувеличивать, – говорит Ван Рандвейк.

«Не стоит преувеличивать?» – хочется мне закричать. Я смотрю на Ханни.

– Подобные задания мы в дальнейшем выполнять не станем, – спокойно, но решительно говорит она. – Мы хотим знать, ради чего рискуем жизнью.

Пистолет Трюс как бы невзначай нацелен на коротышку.

– Действительно, выполнять их вы не обязаны, – размеренно говорит тот. – Но вы могли уведомить нас об этом предварительно.

– Каким образом? Разве вы с нами предварительно что-то обсуждали? – отвечает Ханни.

– Со временем вы все поймете. – Плеттенберг косится на Трюс. – Соблаговолите опустить пистолет.

Трюс отвечает ему бесстрастным взглядом и снимает маузер с предохранителя. Я тихо вскрикиваю. Господа ныряют под стол. И тут – совершенно спокойно – Трюс нажимает на спуск.

Раздается сухой щелчок.

Я изумленно взираю на нее. Моя сестра, искусный стрелок, борец Сопротивления. Ее лицо не выдает никаких чувств, мне все реже удается его прочитать.

– Не заряжен, – беспечно говорит Трюс. – Вы же не испугались?

Она с усмешкой оборачивается к нам. Ханни закусывает губу, а я прикрываю рот рукой, чтобы сдержать смех.

Господа поднимаются на ноги, бледные как смерть, и в ужасе таращатся на Трюс. Ван Рандвейк прокашливается. Плеттенберг поправляет галстук. Не говоря ни слова, они садятся на свои места.

Ван Рандвейк обращается к Ханни, губы его нервно дергаются.

– Раз уж вы, судя по всему, неспособны думать сами, – натянутым тоном говорит он, – я вам объясню. Благодаря этим подаркам мы смогли освободить людей из лагерей в Вюгте и Амерсфорте.

– Да, ваших людей! – внезапно выкрикиваю я. – А как насчет нашего Сипа? Он все еще там!

Магистр Плеттенберг снова складывает ладони, как пастор. Хмурится, но не удостаивает меня взглядом. Если бы не хрипота в горле, я бы подумала, что вовсе не кричала.

– То, что нам не удалось добиться его освобождения, – весьма прискорбно. Мы сделали для него все, что в наших силах, – обращается коротышка к Ханни. – Прискорбно и отсутствие доверия с вашей стороны.

Он ведет себя так же высокомерно, как и когда мы пришли, но я рада слышать, что голос его все же подрагивает.

– Те люди, которым мы доставляли посылки, – говорит Ханни, – они знали, что мы из Сопротивления?

Коротышка вздыхает, величественно поводит рукой.

– Вот об этом я и говорю, – обращается он к Ван Рандвейку. А нам отвечает: – Конечно, нет. Они знают только, что мы пользуемся услугами женщин-посыльных и что…

– В нашей группе нам ни разу не приходилось вести такие разговоры, – перебивает его Ханни. – Мы всегда знали, ради чего рискуем жизнью.

– Ах да, – презрительно говорит магистр Ван Рандвейк. – Ex aequo[65]. У вас, у коммунистов, все равны, не так ли?

Я опять не имею ни малейшего понятия, о чем он, но Ханни, конечно, все понимает.

– Кровь у всех красная, – говорит она, резко поднявшись.

Плеттенберг поспешно встает.

– Обдумайте все хорошенько, – говорит он. Ему не удается заглушить нотки мольбы в голосе.

Ван Рандвейк тоже встает. В его глазах – испуг. Они только сейчас смекнули, что потеряли нас? Я больше не стараюсь спрятать улыбку.

– После победы мы обеспечим вам прекрасные места! – кричит Ван Рандвейк.

Да, конечно. Именно так и говорила Ханни, много раз: те же большие шишки займут все те же теплые местечки. Неравенство никуда не денется.

Трюс так же решительно, как Ханни, встает со стула, я иду за ними. С высоко поднятыми головами мы направляемся к выходу. В дверях Ханни оборачивается и говорит:

– Мы фронтовые солдаты. Не девочки на побегушках.

<p>37</p>

15 февраля 1945 года

Милый Петер!