Читаем Девятый круг полностью

Едва Себаштиану вошел в подъезд, ему навстречу выступил человек в синей униформе.

– Простите, вы к кому?

– К Орасио Патакиоле, – ответил Португалец. – Последний этаж.

– Ах, ученое общество. Действительно, вам в мансарду. Портье показал гостю, как пройти к лифту, но Себаштиану предпочел подняться на шестой этаж пешком. На двери он заметил позолоченную дощечку с соответствующей надписью: «Общество "Друзья Кембриджа"». Себаштиану нажал кнопку звонка и, дожидаясь, пока ему откроют, попытался угадать, как выглядит то место, о котором он был много наслышан. Наводило на размышления, почему, несмотря на неоднократные приглашения дяди, Себаштиану никогда прежде не бывал в мансарде на улице Баркильо, штаб-квартире общества. Волнение, которое он теперь испытывал, явилось для него неожиданностью. Вскоре он услышал шаги, приближающиеся к двери, и створка распахнулась.

– Себаштиану, как я рад, что ты сумел прийти. Проходи, проходи. Ну же, давай пальто.

Португалец ступил в маленькую прихожую и вручил Орасио верхнюю одежду.

– Не хотелось уезжать, не повидавшись, – признался Себаштиану. – Из-за конференции и обязательств перед семьей Аласена у меня почти нет времени. Но как можно упустить случай и не попробовать один из твоих фирменных коктейлей?

– Вот и замечательно, – улыбнулся дядя. – Идем со мной, все уже собрались.

Это была традиционная для последнего этажа квартира – с высокими потолками и мансардными окнами. Из прихожей, налево по коридору, можно было попасть в спальни, кухню и ванную. Другая дверь открывалась в гостиную средних размеров, где заседали члены общества. Небольшое помещение представляло собой образец уюта и респектабельности. Почетное место в комнате занимали изрядно потертые, но удобные на вид кресла с коричневой кожаной обивкой, со всех сторон их окружали стеллажи с книгами в серых и коричневых переплетах. Кресла и трехместный диван располагались вокруг невысокого стола темного орехового дерева, на котором лежали журналы по философии и математике, а также несколько ежедневных газет. Два больших окна занавешивались легкими шторами и плотными гардинами коричневого цвета; извне стекла заливали потоки проливного дождя. Около двери стоял массивный пюпитр, где покоился экземпляр «Потерянного рая» Мильтона с иллюстрациями на библейские сюжеты, выполненными углем. Среди картин, оживлявших стены, особенно выделялся холст кисти Антонио Лопеса в охристой гамме, изображавший кавалькаду всадников в дымке дождя, гарцевавших перед Королевским дворцом, – наверное, свиту какого-нибудь дипломата, спешившего вручить верительные грамоты. Пол был покрыт бежевым ковролином, поверх которого в живописном беспорядке расстилались персидские ковры.

– Сеньоры, с удовольствием представляю вам Себаштиану Сильвейру, – объявил Орасио.

Вот так, спустя годы, Себаштиану очутился там, где прошли последние часы жизни его отца.

В гостиной собралось пять человек, и Себаштиану охватило тягостное чувство, словно отец его все еще обретался где-то здесь, в этих стенах. Профессор откашлялся.

На трехместном диване расположился Иван Польскаян, азербайджанец по происхождению, гроссмейстер международного класса по шахматам и писатель, если Себаштиану верно запомнил основные факты его биографии. Где-то он прочитал, что с самого начала жизнь шахматного гения складывалась непросто. Его семья подвергалась преследованиям за политические убеждения и вынуждена была бежать из родной страны. Мальчик стал свидетелем смерти матери (в одночасье сгоревшей от пневмонии) в каком-то захолустном местечке Восточной Европы. Вместе с отцом и братьями он совершил трудное путешествие: на пути в Париж они пересекли Югославию, север Италии и львиную долю французской территории. Иван очень рано увлекся шахматами, и отец сделал невозможное, чтобы оплачивать его уроки и записать в Детскую шахматную ассоциацию Парижа. Юный Иван Польскаян обеими руками ухватился за представившуюся ему возможность и с незаурядным рвением и целеустремленностью осваивал тонкости мастерства. Трудом и упорством он быстро добрался до призовых мест, прочно заняв верхние строчки турнирной таблицы, и выиграл чемпионат Франции по шахматам в пятнадцать лет. В пятьдесят пять лет Иван являлся самым молодым членом ученого общества. Как знаток математики и рациональной философии, он находил удовольствие в игре ума и не опасался выдвигать дерзкие, порой сумасбродные идеи в отличие от своих более консервативных друзей. Иван пристально посмотрел на Себаштиану и приветствовал его наклоном головы.

Справа от шахматиста, у книжного шкафа, стоял шестидесятивосьмилетний Оскар Шмидт. Работая корреспондентом одной немецкой газеты, он всю жизнь путешествовал по азиатским регионам, впитывая традиции утонченной культуры этих стран. Розовощекий, с солидным животом и ухоженными усами с подкрученными кончиками, он выглядел типичным тевтоном. Он был одет в серую тройку, и Себаштиану неожиданно пришло в голову, что для полноты образа ему недоставало только монокля.