Читаем Девятьсот бабушек полностью

— Однако, Чарльз, если хорошенько вдуматься, она немногим отличается от среднестатистической привлекательной девушки. Ее любовь и близость к миру — это те ощущения, которые большинство из нас утратило. У нее обостренное восприятие реальности и ее главного качества — гротескности. Тебе самому это совершенно несвойственно. Столкнувшись с ее мироощущением лицом к лицу, ты, естественно, испытал шок.

— Хочешь сказать, ее взгляд на мир — нормальный?

— Нет ничего «нормального». Есть только разное. Ты перемещался в наши миры, и они тебя не шокировали, потому что большинство углов в них сглажено. Но вот переместиться в первозданную Вселенную — к такому резкому переходу ты оказался не готов.

— Не могу в это поверить.

Чарльз Когсворт не отвечал на письма Валерии и не желал ее видеть. Хотя письма были добрые и веселые, и в них чувствовалось беспокойство за него.

— Интересно, как я для нее пахну? — спрашивал он себя. — Так же, как вяз или как земляной черв? Какого я для нее цвета? Звучит ли мой голос непристойно? Она пишет, что скучает по моему голосу… Нет, все это надо прекратить! Кто я вообще для нее — колонна из змей или скопище пауков?

Он все еще не пришел в себя после увиденного.

Тем не менее он вернулся к работе и теперь обгрызал края тайны с помощью своего фантастического устройства. Он даже заглянул в миры других женщин. Как и сказал Смирнов, женщины более чувственные, чем мужчины, но ни одна из них не сравнилась с Валерией по уровню отвратительности.

Он посмотрел на мир глазами других людей. Посмотрел глазами животных. Тихое удовольствие лисы, поедающей суслика. Яростный гнев ягненка, опьяневшего от молока. Грубое высокомерие лошади. Рассудительная терпимость мула. Ненасытность коровы, скаредность белки, угрюмая страсть сома. И каждый раз он видел совсем не то, что ожидал увидеть.

Он изучил ревность. Ненависть, которую красивые женщины испытывают к уродству. Непорочное зло маленьких детей, дьявольскую одержимость подростков. Он даже случайно увидел мир бестелесными глазами полтергейста и глазами существ, которых вообще не смог идентифицировать. Он нашел благородство там, где можно было ожидать лишь всеобъемлющую низость.

Но больше всего он любил смотреть на мир глазами своего друга Григория Смирнова, ибо все кажется величественнее, когда смотришь глазами гиганта мысли.

В один из таких моментов он увидел Валерию Мок, и прежние чувства нахлынули с новой силой. В глазах Смирнова она была великолепна, впрочем, как и все остальное в его мире. А раз так, значит, у замечательного мира Смирнова и того отвратительного мира, на который смотрели ее глаза, должен быть общий знаменатель.

— В чем же моя ошибка? — задумался Когсворт. — Видно, чего-то я не понимаю. Нужно с ней встретиться и поговорить.

Но она явилась сама. Точнее, не явилась, а ворвалась, словно ураган.

— Ты чурбан! Безчувственный чурбан! Свинья, сделанная из чурок. Ты живешь среди мертвецов, Чарльз. Ты все превращаешь в мертвечину. Ты отвратителен!

— Я свинья? Вполне допускаю. Но ни разу не видел свинью, сделанную из чурок.

— Ну так посмотри на себя!

— Объясни, в чем дело.

— Дело в тебе, Чарльз! Ты свинья, сделанная из чурок. Смирнов разрешил мне воспользоваться твоей машиной. Я увидела мир твоими глазами — глазами мертвеца. Ты даже не знаешь, что трава живая! Ты думаешь, что это всего лишь… трава.

— Валерия, я тоже смотрел на мир твоими глазами.

— Ах, вот что тебя так встревожило? Что ж, надеюсь, это немного оживило тебя. Ведь мой мир гораздо живее твоего!

— Он… более острый и пикантный, это да.

— Господи, надеюсь, что так! Я даже не уверена, что у тебя есть нос. Или глаза. Ты смотришь на гору — и твое сердце ни разу не екнет. Идешь через поле — и не чувствуешь ни капли волнения.

— А ты видишь траву как клубок змей.

— Лучше так, чем вообще не видеть, что она живая!

— А камни для тебя — огромные пауки.

— Лучше так, чем видеть в них просто камни! Я люблю и пауков, и змей. А вот ты смотришь на пролетающую птицу и не слышишь бульканья в ее желудке. Как можно быть таким мертвым? Ты же мне всегда нравился! Я не знала, что ты такой мертвый…

— Как можно любить змей и пауков?

— Как можно не любить ничего? Ведь даже тебя трудно не любить, пусть даже в тебе нет ни капли крови! И, кстати, почему ты решил, что у крови такой дурацкий цвет? Разве ты не знаешь, что она красная?

— Я прекрасно вижу, что она красная.

— Нет, не видишь! Ты только называешь ее красной! Этот твой глупый цвет — совсем не красный. Красный цвет — то, что я называю красным!

И вдруг он понял: она права.

Как можно… не любить ничего? Никого? Или кого-то? Особенно, если кто-то становится таким красивым, когда сердится. И все вокруг — такое живое! И от этого те, кто частично мертв, неминуемо испытывают шок.

Чарльз Когсворт вспомнил, что он ученый, а для ученого нет неразрешимых проблем. Значит, можно решить и эту. Он понял, что Валерия — птица, которая летает на сверхнизкой высоте. И, кажется, он начал понимать, что булькает у нее внутри…

Он успешно решил проблему.