Читаем Девятьсот бабушек полностью

Церебральный сканер, работу над которым только что закончил Чарльз Когсворт, был не такой уж и сложный. Компактное усиливающее устройство оригинальной конструкции — а точнее, батарея усилителей, — предназначалось для синхронного (возможно, слово «симпатического» подошло бы лучше) сопряжения двух сверхсложных машин — двух человеческих мозгов. Всего-навсего усилитель, не более. Изобретатель предполагал возможность контакта на уровне подсознания. Потребовалось заострить внимание не более чем на двух десятках ключевых аспектов, чтобы все получилось.

Единственное беспокойство вызвали две вещи: извилистая кора головного мозга, этот дом сознания, этот терминал чувств, и квазиэлектрические импульсы — индикаторы мозговой активности. Когсворт давно считал, что при соответствующем усилении импульсов головного мозга их возможно передавать в другой мозг настолько полно, что человек сможет видеть глазами другого человека, а также погрузиться в его внутренний мир: иметь те же мечты и грезы, воспринимать окружающее так, как его воспринимает испытуемый. И это будет совсем не та Вселенная, которую он привык видеть.

Работа над сканером завершилась, когда в него ввели компиляцию из досье семи разных центральных нервных систем: набор сложных данных о волнах головного мозга — параметры частоты, импульса, потока и поля, а также волновые модели Лайала. Эти нервные системы Когсворт собирался связать со своей собственной.

Кому принадлежали эти семь нервных систем? Перечислим их по порядку: Григорий Смирнов, коллега Когсворта и его консультант по ряду вопросов; Гаэтан Бальбо, космополит и наднациональный руководитель Института; Теодор Граммон, математик-теоретик; Е. Е. Еулер, управленец-универсал; Карл Клебер, незаурядный психолог; Эдмон Гийом, скептик и флегматичный критик; и Валерия Мок, девушка редкой красоты и обаяния, которую Когсворт отчаялся постичь обычными способами.

Эту свою идею — проникнуть в чужое сознание, взглянуть чужими глазами на мир, который мог выглядеть совсем иначе, — Когсворт пронес через всю жизнь. Впервые эти мысли посетили его в раннем детстве.

— Может, я единственный, кто видит ночное небо черным, а звезды — белыми, — говорил он тогда себе, — а все остальные видят белеющее небо и звезды, сияющие чернотой? Я говорю: небо черное, и они говорят: небо черное, только когда они говорят «черное», они подразумевают белый цвет.

Или:

— Может, я единственный, кто видит внешнюю поверхность коровы, а все остальные видят ее изнанку? Я говорю: это наружная сторона коровы, и они говорят: да, это наружная сторона. Только когда они говорят так, то подразумевают сторону внутреннюю.

Или:

— Может, все мальчики, которых я вижу, для всех остальных выглядят как девочки, а все девочки выглядят как мальчики? И я говорю: это девочка, и они говорят: это девочка. Только когда они говорят «девочка», то имеют в виду мальчика.

И совсем ужасающая мысль:

— Что, если я девочка для всех, кроме самого себя?

Все это казалось ему не слишком разумным, даже когда он был маленький, но все равно превратилось в навязчивую идею.

— Что, если для собаки все собаки выглядят как люди, а все люди — как собаки? И что, если собака смотрит на меня и думает, что я собака, а она — человек? — И однажды пришла запоздалая мысль: — А что, если собака права?

— Что если рыба смотрит вверх на птицу, а птица смотрит вниз на рыбу, и рыба думает, будто она — птица, а птица думает, будто она — рыба, и смотрит вниз на птицу, которая в действительности рыба, и воздух — это вода, а вода — воздух?

— Что если червь, которого ест птица, думает, что он птица, а сама птица — червь? И что его внешняя сторона — это его внутренняя сторона, а внутренняя сторона птицы — это ее внешняя сторона? И что это он ест птицу, а не она его?

Это было нелогично. Но какую логику можно усмотреть в дождевом черве? Уж слишком много в нем нелогичного.

Повзрослев, Чарльз Когсворт обнаружил множество признаков того, что мир, который он видит, отличается от того, что видят другие. А значит, решил он, каждый человек живет в собственном мире.

День был в разгаре, но Чарльз Когсворт сидел в темноте. Григорий Смирнов сказал, что пойдет подышать свежим воздухом. Он единственный знал об эксперименте и дал согласие на его проведение. Остальные разрешили использовать карты своих мозговых волн, даже не подозревая, для чего это нужно.

Начальный этап эксперимента всегда проходит спокойно. На этот раз Когсворта ждал полный успех. Ощущение видения глазами другого — новое, восхитительное чувство, несмотря на то что полное осознание происходящего наступает не сразу.

— Григорий более великий человек, чем я, — сказал Когсворт. — Я давно это подозревал. Он наполнен безмятежностью, которой мне так не хватает, хотя у него нет моей нервной восприимчивости. Мир, в котором он живет, гораздо лучше моего.

Это действительно был лучший мир, более масштабный и захватывающий.