Читаем Девятнадцать стражей полностью

В роще у Дарида росли в основном березы, а у Жама в дубраве липы и дубы. На желудях кормились белки и кабаны, летом, когда начинали цвести липы, дубрава наполнялась пчелиным гулом. Пчела зверек стайный, а живет стройно. И мед дает, что уже вовсе чудо чудное. Мед Дарид любил страстно, сам не свой делался от текучей сладости. Когда пчелки начинали сбиваться в шайки или ватаги – кто скажет, как это у них называется? – Дарид ловил их и сажал в колоду. Тогда шайка – или банда? – успокаивалась, становилась царством и начинала таскать мед. Колоды Дарид выламывал в чащобе и приволакивал поближе к липам. В самой дубраве колоду выламывать нельзя, тут деревья счетные, вроде как березы в роще, а правила чужой жизни, если хочешь быть добрым соседом, надо исполнять. Вот чащоба на то и чащоба, там самоуправство простительно, сам Чурнан не знает, сколько у него деревьев и каких. Половину колод обычно разорял Жам, который тоже был охотником до меда, но с этим приходилось мириться: дубрава – Жамовы владения, это Дарид сюда без спроса вперся.

За дубравой начинались увалы, и там никто не жил. Даже странно, места красивые, зверья всякого полно, а хозяина нет. Хотя, возможно, и есть, просто Дарид его не заметил, он тоже не всевидущий.

Увалы постепенно перерастали в горы. Там Дарид встретил самого дальнего из жителей. Дарид хотел на вершину подняться, узнать, что оттуда увидеть можно. Шел по крутому склону, когда вдруг понял, что здесь живет Зурайко. Понять – понял, а увидать ничего не мог. Решил, что Зурайко куда-то убрел по своим Зурайковым делам. Самого Дарида тоже дома сейчас нет, так чем Зурайко хуже? И только он так подумал, как понял: то, что он за кучу камней принимал, и есть Зурайко, а никаких камней нет, потому что это не камни, а чешуя, вроде как у василиска.

Какого рода может быть этакий страхолюд? Чем здесь живет и какая тому причина? Хотя ответа ждать не приходилось, Дарид спросил:

– Ты тут всегда живешь?

И неожиданно ответ получил. Открылись агатовые глаза, и вместо бесформенной кучи обломков обозначилась сидящая фигура: покатые плечи, рука, подпирающая тяжелую голову. Голос, напоминающий скрежет трущихся камней, произнес:

– Где я только не жил-был. И в тридевятом царстве, и в тридесятом государстве. Но и здесь покоя нет. Ты зачем пришел?

– Хочу подняться на вершину.

– Там ничего нет. Зато во время подъема со склона может сойти камнепад и сломать твои красивые ноги. Уходи.

– Спасибо, – сказал Дарид и ушел. Если хозяин говорит: «Уходи» – надо уходить. Тут ничего не попишешь, тем более что грамоты Дарид не разумел и писать не мог.

Чащоба отделялась от Зачащобья топким болотом. Там сидел Хвай. Что за удовольствие сидеть в трясине? – однако Хвай там сидел, это Дарид знал совершенно точно. Интересовало другое: каков Хвай из себя, чем питается, как продолжает свой род? А может, он вообще бессмертный… на бессмертного поглядеть тоже было охота. Дарид уселся на корягу и принялся ждать. Дарид был не только людского рода, но и березового, поэтому ждать умел неустанно. В охотку мог неделю просидеть не двигаясь. Но на этот раз трех дней не прошло, как ряска в болоте разошлась и показалась облепленная тиной башка.

– Что застрял, словно кость в горле? – взбулькнул Хвай. – Давай или туда, или сюда.

Пришлось уходить. Но главное Дарид выяснил: Хвай – рода людского и владеет словом, хотя с кем ему в болотине беседовать – непонятно. Куда как стройней было бы, сиди в трясине кто-то наподобие Мухляка, ему там было бы самое место. Но, когда имеешь дело с людским родом, все выходит нестройно. Это Дарид собственным примером доказывает.

В Зачащобье Дарид не хаживал, край это нехороший, жизнь там нестройная, и ходить туда опасно. Нет хозяина, нет и порядка. Волки плодятся там сверх меры и порой вторгаются в соседние земли, хотя чаще дело ограничивается заунывным воем зимними вечерами. В любом случае общаться с волками Дариду совершенно не хотелось.

Мухляк, о котором Дарид вспоминал, столкнувшись с Хваем, проживал неподалеку от рощи в поганой яме. То есть яма была как яма, поганой ее нарек Дарид, слишком уж неприятен был Мухляк. Разума в нем было не больше, чем в лишайнике, что свисал с еловых веток в чащобе. Бессловесные Жам и Курум все же занимались чем-то понятным, ухичивали свои владения, и с ними можно было жить в добром соседстве, имея какие-никакие дела. А Мухляк только жрал все, что попадало к нему в яму. А если в яму долго ничего не попадало, Мухляк мог вылезти наружу в поисках пропитания. Однажды он вломился в рощу и принялся грызть молодую березку.

– Уходи! – закричал Дарид, и Мухляк послушно уполз. Значит, и для него какие-то правила существуют.