Маникюр в этот раз занял у меня почти три часа – а куда торопиться, погода хорошая, дел неотложных нет, елку пилить не надо. Спросила проходящего мимо мужа, не раздражает ли его, что уже третий час я сижу на крыльце и пилю ногти. Он недоуменно пожал плечами и поинтересовался, а почему я его об этом спрашиваю, и как он должен ответить…

ЗАМУЖ ЗА ПОЭТА

двери скрипят,

замок заедает,

ни один кран в доме не работает,

а эта дура собралась замуж за поэта!

Давно это было. Я как раз недавно стала одинокой молодой матерью. То есть, глядя правде в глаза, я была ею с самого начала, но к моменту описываемых событий статус мой определился и уже почти узаконился – в том смысле, что супруг мой торжественно меня покинул, унеся в отчий дом подштанники, магнитофон и весь свой остальной небогатый скарб. Так что я, подав на развод, обдумывала свою дальнейшую биографию. А чтобы у меня была пища для размышлений, я, к вящему бабушкиному возмущению, встречалась с разными молодыми людьми.

Бабушка возмущалась по вполне понятной причине: она где-то с моего шестого класса, когда выяснилась моя решительная неспособность к шитью и кулинарии, завела горестную песню «никто тебя замуж не возьмет», проходившую лейтмотивом через все мое детство, отрочество и юность. Ну не знаю как насчет взять меня замуж – это сложный вопрос, на излете первого замужества я вдруг поняла, что: во-первых, институт брака вовсе не так привлекателен, как мне это казалось раньше; а во-вторых, зачем вообще выходить замуж, когда то, что наиболее привлекало меня в браке в тот момент, можно было совершенно спокойно получить вовсе даже вне оного, не беря на себя никаких обязательств.

Да, вернемся к молодым людям: компания вокруг меня подобралась просто на редкость: поэт, бард, студент факультета режиссуры (из моего же, с позволения сказать, вуза; продолжение названия своей специальности – «массовых праздников» – как и название нашего чудного института, юноша обычно стыдливо пропускал) и еще один юноша с телевидения, какой-то пятый ассистент шестого помощника младшего заместителя режиссера детских программ. Все они были волшебно хороши собой, милы, обаятельны, галантны. Но была еще одна черта, объединявшая этих молодых людей, как братьев-близнецов, – все они, как один, были патологически безруки. То есть, в отличие от меня, они даже не знали, с какой стороны браться за отвертку. Но поскольку меня женскими хозяйственными достоинствами природа на тот момент еще не наделила, то и к отсутствию мужских хозяйственных склонностей я относилась более чем лояльно. Тем более что у меня перед глазами все время был пример моего отца.

Хотя сказать, что мой папенька безрук, было бы наглой, бессовестной и циничной ложью. Мой отец фантастически рукоделен. Он умеет все или почти все. Даже шить на швейной машинке, не говоря уже об игре на всех тех музыкальных инструментах, которыми мы мучительно и безуспешно пытались овладеть в детстве. Но! Если вы думаете, что моя фантастическая лень возникла сама по себе из воздуха, то вы заблуждаетесь. Я ее честно унаследовала от своего отца. Потому что я, равно так же, как мой папенька, могу все или почти все. Но для того, чтобы отковырять меня от дивана/компьютера/телевизора/книжки (нужное подчеркнуть) и заставить что-то делать, нужны какие-то сверхаргументы. Или мое собственное желание, возникающее нечасто. Показательный пример из моего детства: от шкафа отвалилась дверца. Бывает, правда же. Папа посмотрел на нее с тоской и сказал, что сделает в выходные. Потом в следующие выходные. Потом еще когда-нибудь. Дверца постепенно стала именем прилагательным, по Фонвизину, – в том смысле, что к стене приложена. И вот в один прекрасный день маменька схватила дверцу (а дверца, надо сказать, была внушительная, от немецкого послевоенного трехстворчатого шкафа) и поволокла ее куда-то вдаль, недобрым сопением нарушая папенькин безмятежный отдых после трудов праведных по поглощению обеда. Папенька страшно изумился и поинтересовался любезно, куда это его драгоценная супруга тащит дверь? На что маменька без тени доброты в голосе ответила, что в качестве прилагательного ей эта дверь не нужна, ненужная вещь является хламом, а хламу место на помойке, куда она (маменька) ее (дверь) и планирует водворить в ближайшем обозримом будущем. Папенька тяжко вздохнул, встал с дивана, и через пару минут дверь оказалась прочно принайтована к своему законному месту – к шкафу, если кто что не то подумал, – где и пребывает по сию пору.

Вот и я такая же. А еще я с раннего детства усвоила, что «не судите и не судимы будете», поэтому к молодым людям своим особо не придиралась, не давая им тем самым формального права придираться ко мне.