Читаем Девяностые от первого лица полностью

Не помню, с чего началось знакомство с Пименовым, но думаю, что с какого-нибудь хамства. Когда Пименов хочет познакомиться с человеком, он начинает с известных приемов. Я потом их изучил и как психоло] использовал в одной из работ. Я понимал, как талантливо он владеет техниками разрушения общения. Эго его поэтическая сторона — разрушать общение и при этом еще завладевать оппонентом. Пименов — человек, который притворяется сумасшедшим, оставаясь очень разумным и рациональным. Ум и безумие у него смещают друг друга. Он настолько интеллектуально одарен, что его безумие не уничтожает одаренность.

Я всегда задумывался о том, что сумасшествие — это просто немного другое видение мира; это и есть ключ к его литературе и литературе многих других поэтов.

В конце 1990-х я издал его книжку «Муть». Примерно в это же время он сделал предисловие

к книжке Бориса Поплавского¹⁰, русского дадаиста и поэта, который умер в 1935 году, за много лет до Диминого рождения, просто Диме очень понравились его стихи. Предисловием это назвать трудно, скорее некое эссе про Поплавского, благодаря нему книга обретает очень современную направленность: это не «гробик» в архиве с комментариями, а межвременной диалог.

К «Мути» была приложена «Проза альтернативной жизни». Поскольку эти страницы идут после «Мути», на них меньше обращают внимания, но это очень талантливый и искренний текст. «Муть» разошлась, но не быстро, хотя тираж был маленький. В современных условиях невозможно продать книгу, если у автора нет громкого имени или соответствующей рекламы. Но если ты не хочешь вернуть деньги срочно, то это не проблема: медленно продающаяся книга точнее находит своего читателя. Я думаю эту книгу переиздать. Но у него есть многое другое, неопубликованное, что тоже нужно издать. Поэт не может не писать, он не может остановиться, это очевидно. Настоящие поэты действительно живут этим, из них исторгается эта музыка. Надо понимать, что поэт не обязательно пишет рифмованные и нерифмованные строки в записную книжку, в журнал. Поэт может быть и режиссером, и издателем.

С Пименовым у нас не было таких близких отношений, как с Бренером. Бывали совместные посиделки, ссоры, бесконечные провокации. Мы как-то в О.Г.И. устроили с ним квазиразборку. Он любит себя считать главным, а кого-то считать рабом, и говорит: «Ты — мой раб». Я говорю: «Да, я твой раб». Мы нача-

ли играть в эту игру, я чуть не лег на пол, а он что-то командовал. Это было полное безобразие, потому что мы оккупировали весь зал. Кончилось все тем, что нас выгнали навсегда, без права там появляться.

Я тогда ходил на всякие поэтические вечера, где были, в частности, концептуалисты, но мне в них что-то не нравилось. Я не люблю политическую позу, сословность и иерархии в культуре. Я воспринимаю непосредственно людей, которые даже если стремились к успеху, то явно его не получали. Нельзя сказать, что Пименов не стремится к успеху, но он сам себе портит любую попытку. То же самое делал Саша Бренер: в Москве он мог сделать карьеру, но сбежал от тоскливой для него атмосферы. Есть много примеров того, как Саша уничтожал ростки славы. Саша и Дима как только чувствуют этот кошмар, который наступает, они сразу его убивают. Мне кажется, что так делают только настоящие художники.

Магазин «Гилея» после Знаменки переехал на Мая-ковку. Я тогда уволился из института и закончил свок научную карьеру. В этот период в институте зверски подняли аренду, но нашлись добрые люди. Это был фонд Бурбулиса («Стратегия»), второго человека после Ельцина. После отставки ему дали в удел особняк Шехтеля, он был заинтересован, чтобы рядом было какое-то культурное начинание. О «Гилее» в Москве уже были наслышаны, нам предоставили там подвал, где было больше места. Начались самые лучшие годы магазина: к тому времени в издательствах стали появляться хорошие книжки, у меня среди сотрудников были молодые ребята из группы «Радек» — Максим Каракулов, Паша Микитенко. Кроме них у меня работал еще писатель Алексей Цветков.

Я издавал книги в основном на свои деньги, но на что-то я получал гранты. Например, пятитомное собрание сочинений Малевича: на первый том дал денег Центр современного искусства Сороса, на третий — Фонд Малевича. Магазин был удачной витриной для издательства и местом, где можно было встречаться. В торец магазина через год или два

переехала ХЬ-галерея, что было удобно, потому что во время вернисажей люди ходили туда-сюда.