Читаем Дети ночи полностью

Буксир, толкающий вверх по реке длинную баржу приветствовал город тремя длинными гудками. Внизу, на площади Адама Кларка, под аккомпанемент какофонии сигналов неслись машины, выезжающие затем на Цепной мост, где их габаритные огни сливались с красной неоновой рекламой на зданиях за рекой.

Улыбка Кейт погасла.

– Что будем делать?

О’Рурк облокотился на перила рядом с ней и потер руки.

– Продолжать наш путь, полагаю. Вы не догадываетесь, кто бы мог за нами следить?

Кейт прикусила губу. Голова у нее сегодня болела меньше, но рука под небольшой гипсовой повязкой зудела. Она так устала, что сосредоточиться ей удавалось с трудом: ощущение было таким, словно она ведет машину по темному льду – медленно и неуверенно.

– Румынская секуритате? – шепнула она. – Цыгане? Американское ФБР? Какие-нибудь местные головорезы хотят нас выпотрошить? Почему бы не подойти к нему и не спросить?

О’Рурк пожал плечами, улыбнулся и повел ее к верхней террасе. Человек в черной кожанке держался поодаль от них, продолжая любоваться видом Пешта и реки.

Они прошли под ручку («Ну прямо парочка туристов», – мелькнула у Кейт игривая мысль) мимо фуникулерной станции, через широкое пространство, обозначенное табличкой «Disz ter», и вышли на улицу, которая, как сказал О’Рурк, называлась Tarnok utca: булыжная мостовая, маленькие магазинчики, в большинстве своем закрытые по случаю воскресного вечера, но в некоторых сквозь нарядные витрины виднелся желтоватый свет. От газовых уличных фонарей исходило мягкое свечение.

– Сюда, – сказал О’Рурк, увлекая Кейт вправо.

Кейт глянула через плечо, но, даже если человек в черной кожанке и последовал за ними, сейчас он скрылся в тени. Они вышли на небольшую площадь, где по краю выстроились коляски. В холодном воздухе было отчетливо слышно, как покусывают удила и переступают подкованными копытами лошади. Когда О’Рурк вел ее к боковой двери, Кейт подняла голову, чтобы рассмотреть неоготическую башню миниатюрного собора.

– Этот храм называется церковью Богородицы в Буде, – сказал священник, придерживая для нее массивную дверь, – но все называют ее церковью Матиаша. Старый король Матиаш из легенд, пожалуй, гораздо популярней, чем тот, что жил на самом деле.

Кейт вошла под сень собора как раз в тот момент, когда зазвучал молчавший до этого орган. Она остановилась и на секунду затаила дыхание, прислушиваясь к вступительным аккордам Токкаты и фуги до минор, заполнившим пропитанную запахом ладана темноту.

Внутри старинная церковь освещалась лишь обетными свечами на стойке справа от двери и одной большой, отсвечивающей красным, на алтаре. Кейт охватило ощущение древности: покрытые полосами копоти – хотя копоть могла оказаться лишь тенями – массивные каменные колонны, неоготический витраж возле алтаря, освещаемый кроваво-красным светом свечи, темные гобелены, вертикально свисающие над рядами, и не больше десяти-двенадцати человек, в молчании сидящих на скамейках при раскатах и отзвуках органной музыки.

О’Рурк прошел вперед через открытое пространство в тыльную часть церкви, спустился по каменным ступенькам и остановился в тени у последнего ряда скамеек слева от мест для прихожан в нефе. Кейт села на одну из скамеек. О’Рурк же привычно преклонил колени, перекрестился, затем присоединился к ней. Музыка Баха продолжала вибрировать в теплом, пропитанном ладаном воздухе. Мгновение спустя священник спросил:

– Вы знаете, почему Бах написал Токкату и фугу?

Кейт отрицательно покачала головой. Она могла лишь предполагать, что эта вещь написана к вящей славе Господней.

– Для проверки труб в новых органах, – шепнул О’Рурк. Кейт разглядела его улыбку при тусклом, красноватом свете. – И в старых тоже, – продолжал он. – Бах знал, что, если в одной из труб совьет гнездо птица, эта вещь вынесет ее оттуда.

Тут музыка достигла точки, когда у Кейт, казалось, завибрировали зубы и кости. В наступившей вдруг тишине она застыла на некоторое время, пытаясь перевести дыхание. Находившиеся тут же несколько человек, преимущественно пожилые, поднялись со скамейки, преклонили колени и вышли через боковую дверь. Кейт увидела через плечо, как седобородый священник в длинной черной сутане закрывает дверь на тяжелый засов.

О’Рурк коснулся ее руки, и они пошли обратно в заднюю часть нефа. Седобородый священник, раскрыв объятия, приблизился к ним, и они с О’Рурком обнялись. Кейт во все глаза смотрела на эту сцену: современный священник в летной куртке и джинсах и пожилой – в сутане, доходившей до пят, с тяжелым распятием на груди.

– Отец Янош, – заговорил О’Рурк, – позвольте представить моего близкого друга, доктора Кейт Нойман. Доктор Нойман, это мой старинный друг, отец Янош Петофи.

– Очень приятно, – сказала Кейт.

С аккуратной седой бородкой, розовыми щеками и яркими глазами, отец Янош Петофи показался Кейт немного похожим на Санта-Клауса, но, когда он склонился, чтобы поцеловать ей руку, она нашла, что его манеры не имеют ничего общего с повадками рождественского деда.

– Весьма рад знакомству, мадемуазель, – произнес он. Акцент у него был скорее французский, чем венгерский.