Читаем Державный полностью

   — Это, если я не ошибаюсь, Карл Арнульфинг придумал? — блеснул познаниями Фёдор Васильевич.

   — Да, Карл Великий, — кивнул веницейский муроль.

   — Мне приятно беседовать с таким просвещённым мужем, как вы, маэстро, — слегка поклонился Аристотелю дьяк.

   — Опять вы по-фряжски, — обиженно прогудел брат Фёдора, Иван, который в последнее время почему-то стал требовать, чтоб его именовали Волком. Мол, слишком много на Руси Иванов, надобно хоть как выделяться. Вспомнил имечко, данное отцом. И детей своих Иван-Волк просил называть не Курицыными, а Волковыми. Якобы об этом мечтал умерший в позапрошлом году родитель.

   — Горе ты моё, — проворчал Фёдор. — Говорю тебе: учи языки.

   — Ну не дал Господь! — развёл руками Иван-Волк.

Фёдор перевёл брату суть последнего разговора. Аристотель предложил дальше разговаривать по-русски.

   — Ладно, — согласился Фёдор. — Так вот, в довершение — я вам скажу так, что сам пришёл в недавнем времени к твёрдому умозаключению, что никакого Бога вовсе нет, даже Высшей Воли или Высшего Разума, как вы это называете. Чтоб мне с седла свалиться, ежели я не прав! На чём же держится мир, спросите вы?

   — Да, мир, в значении il mondo, — кивнул Фиораванти.

   — На высших духовных проявлениях лучших людей, населяющих этот ваш il mondo, — сверкнув глазами, ответил Курицын.

   — О, это сильни слово, — улыбнулся фрязин. — И каки образом сие происходит?

   — Во время мощного духовного подъёма человека-творца, — сказал Фёдор, сделав пред собой движение руками, будто он схватил кого-то за голову и с большим усилием отпихнул от себя. — Когда он творит, мыслит, сочиняет, создаёт в своём воображении грядущее творение, когда мучается раздумьями об этом il mondo, который изначально был создан каким-то древним-предревним его прародителем.

   — Мир создан человеком? — переспросил Фиораванти.

   — Да, — кивнул Курицын. — Изначально был маленький бог, меньше, чем вот этот ноготь на мизинце. Он стал творить и создал своё тело, выдумал его, и оно наросло на нём. Быть может, изначально не такое совершенное, как наше. Да и наше не совершенно, оно будет продолжать совершенствоваться. Продолжая творить, сей бог, которого мы и назовём прачеловеком, прапращуром, создал весь мир. И этот мир совершенствовался благодаря его многовековому творчеству вместе с телом.

   — Он и сейчас жив? Adesso? — удивился Аристотель.

   — Да, жив, — ответил дьяк. — Во множестве ныне живущих своих отпрысков. Но не в каждом человеке, а лишь в творцах. Таких, как вы, маэстро, как я, как Филарете, Брунеллески...

   — А я? — спросил Иван-Волк.

   — Отчасти, — усмехнулся его брат. — Ты слишком мало трудишься для того, чтобы в тебя в полной мере вселился дух прачеловека.

   — Но ведь многие из творци, про котори вы говорите, верят в Бога и даже в Trinitas Sancta[148], — возразил Фиораванти.

   — Религия необходима, — сказал Курицын. — Многие могучие творцы создают миродержание в минуты своего огромного религиозного подъёма. Человек-бог благоговейно и искренне молится некоему Высшему Существу, не зная, что сие Высшее Существо есть он сам. Выплёскивая из себя стон к Богу, он на самом деле выплёскивает из себя то, из чего лепится мир, совершенство мира. Избранные, свободные люди, как вы и я, могут не верить в Бога, способны не верить в Бога и при этом продолжать жить и творить. Но и нам нужны совокупные моления великому духу прачеловека, живущему в нас, в нашей крови. Именно в крови, заметьте это. Кровь оттого священна и оттого во всех людях вызывает таинственный трепет. Возможно, первым творением прапращура была кровь. Она вытекла из глубины его сознания, ещё не обретшего плоть, обволокла изначальный дух, и уже из неё стало нарождаться человеческое тесто, призванное стать плотью, костями, внутренностями, мозгом, кожей, власами...

   — Трогаемся! — нетерпеливо ёрзнул в седле Иван-Волк, видя, что показались последние ряды Андрее-Борисова войска.

Пристроившись к хоботу[149], Курицыны, Фиораванти и их дружина продолжили свой путь к Кременцу. Продолжилась и беседа. Правда, Аристотель отчего-то стал всё больше хмуриться и отмалчиваться, а это означало, что вскоре он и вовсе прекратит разговор. Но дьяк Фёдор Васильевич настолько увлёкся своими рассуждениями, что не замечал угрюмости фрязина, продолжая словоизлияния:

   — Зачем, спросите вы, нам нужна власть всяких там князей и бояр? Нам, носителям высшего смысла! Как это ни глупо, а нужна. Для того, чтобы самих нас удерживать от нас же самих. Иначе количество наших духовных выплесков окажется гораздо большим, чем необходимо, и тогда мир может взорваться от перенапряжения. Когда великого человека сжигают на костре, объявив его еретиком, я не заплачу о нём, нет! Во всём есть смысл. Значит, этим великим человеком надобно было пожертвовать, дабы ограничить развитие мира. Ибо сие развитие должно происходить равномерно. И я готов написать книгу, воспевающую произвол властителей. Именно так! И я напишу таковую. Клянусь!

   — Сказано: «Не клянись»! — буркнул Иван-Волк.

   — Где сказано? — фыркнул его брат.

   — В Евангелии.

   — Кем сказано?

   — Известно кем — Иисусом Христом.