Читаем Державный полностью

   — Потому, что был такой воевода в Сирии, по имени Антиох, — стал объяснять Андрей Васильевич. — При нечестивом царе Максимиане. Андрей Стратилат, в честь которого я назван Андреем, состоял у того Антиоха поначалу в тысящниках, иначе сказать — полковником. А потом Антиох за особенные доблести поставил его надо всеми своими полковниками стратилатом, то бишь — большим воеводою. Но потом, прознав, что Андрей уверовал во Христа, а дело-то было в поганые язычестии времена, Антиох принялся Андрея всяко-всяко мучить. Велел уготовить медное ложе, раскалить его так, чтоб искры отскакивали, и тогда Андрей взошёл на это ложе. Взошёл, лёг и принялся так потягиваться, будто ему мягко и хорошо. Асам тем временем мысленно взывал к Богу, а Бог-Христос внимал его молитвам и делал так, чтобы огонь не имел силы жжения.

   — Как он потягивался? — рассмеялся сынок. Ему понравилось, как Андрей Васильевич изобразил потягивания Стратилата.

   — Ой, хорошо, мягко! Ой, я сейчас усну! — с удовольствием ещё раз показал князь Андрей. — Какая тёплая постеля! Как мило после ратных трудов отдохнуть на этом ложе!

Ванюша пуще прежнего развеселился, расхохотался. Вот дитеныш милый. Когда жена с младшеньким и дочуркой в Углич-то отбыли, он всё к Андрею в постель напрашивался, и чтоб отец ему байки-сказки про свои ратные подвиги рассказывал. «Ну хоть не надолго, батюшко, можно к тебе?» Приходилось не надолго прятать Дуню. А с Дуней в Можайске у Андрея до чего ж по ночам жаркие ложа устраивались, не менее жаркие, чем у Стратилата, прости Господи!

   — И не сгорел? — спросил Ванюша.

   — Стратилат-то? Нет, не сгорел, — усмехнулся Андрей Васильевич, вспоминая про Дуню. Вот бы и в Кременец её с собой прихватить, да уж совсем бесстыдно получится.

   — А почему дядя Иван — Антиох? — продолжал задавать вопросы сынок.

   — Потому, Иван Андреич, — пояснил Борис, — что он нас с твоим отцом уже осемь лет на таком жарком ложе выдерживает, а мы до сих пор не сгорели. Ибо с нами Бог. И не сгорим, а он посрамится.

   — Зачем же мы к нему теперь едем, коли он Антиох?

   — Затем, сыне, что он всё же брат нам старший, и мы обязаны ему помогать. Были бы мы нелюди, могли б с царём Ахматом договориться и вместе с ордынцами за все обиды Антиоху Сирийскому отомстить. Но мы не такие, как он, умеем прощать зло. Вот и едем теперь помогать ему супротив царя Ахмата.

Говоря это, Андрей уловил лукавый прищур Бориса, брошенный в его сторону. Мол, красиво врёшь. А почему «врёшь»? Никакого вранья тут нету. Да, были у них разговоры о том, чтобы и впрямь поехать к ордынскому хану и получить у него ярлык против Ивана. Сейчас бы они вкупе с ордынцами ударили по рати московской да гнали Антиоха до самой Москвы, скинули с престола за нарушение законных удельных прав и сами стали бы княжить. Так, как раньше княжили на Руси — честь по чести. Да ведь не пошли на сговор с Ахматом.

Андрей Васильевич посмотрел на сына. У того на лице было написано, как он горд за то, что отец его и дядя Борис столь великодушны. Ну и ладно. Из любых поступков надо уметь извлекать пользу. Посодействуем сейчас растреклятому Ивану, нам же честь и слава будет от народа русского, что встали плечом к плечу, забыв про обиды. К тому же, вот и Можайск отойдёт в наши владения. Стало быть, кое-каких уступок добились от Антиоха.

Да, с самого раннего детства Андрей не любил брата старшего. Радовался, когда отец дразнил его горбатым, за то, что Ванька вечно сутулился — тощий, длинный, противный. Всё этому Ваньке — великокняжеское наследие, невеста Маша, удивительной красоты девушка, престол Московский, слава. Хотя ни батюшка, ни матушка его не любят. Он старался не замечать проявлений их ласки к Ивану, а когда они против него что-то колкое говорили, видел и запоминал. Но ведь и впрямь матушка Андрея больше всех своих сыновей любила! Вот и договорилась бы с батюшкой, чтобы тот престол свой ему, а не Ивану наследовал. Да нельзя было, по закону нельзя, вот несправедливость-то какая!

Особенно злился Андрей на старшего брата за то, что Иван отца успел зрячим застать, а он родился, когда батюшка уже слепой был. Помнится, матушка как-то раз сказала Андрею, когда тому уж лет десять, кажется, было: «Ты во мне завёлся в хорошие дни, а когда я тебя во чреве носила, случились беды страшные — батюшку ослепили, престола лишили, в Углич сослали. Столько горя! Оттого ты у меня такой горяй получился».

Он и сам замечал, что другие люди куда спокойнее и терпеливее, чем он. Да разве с собой можно что-то поделать, изменить себя? Чуть что, бывало, он так и лез на Ивана с кулаками, а тот неизменно его поколачивал. Однажды Андрей даже убить хотел брата, подкрался к нему с шестопёром, да Иван и тут учинил расправу — выхватил у него пернач и самому же ему тем шестопёром по лбу треснул. Не очень сильно, но крови было много, и до сих пор на лбу рубец остался. А вот за что он хотел тогда убить Ивана, почему-то напрочь забылось. Должно быть, за всё сразу.