Читаем Державный полностью

   — А кто он такой? Он — такой же человек, как и я. Допускаю, что его дух был мощнее моего, ибо умел такое, чего не умею я. А может статься, Иисуса Христа и вовсе не было, а был некий писатель, подобный мне, — опять же допускаю, что куда более одарённый, чем я, — который сочинил все четыре Евангелия и сам создал Иисуса Христа. И Христос появился. В сознании людей. Возможно, когда-нибудь мысль о Христе настолько разовьётся в умах людей, что Христос и в самом деле объявится в мире в своём живом обличии. И это-то как раз и будет тот самый Эммануил, о котором сказано в Евангелии Матфеевом. Не случайно жиды не уверовали в евангельского Христа, но до сих пор ожидают Эммануила, и я с ними полностью согласен.

   — То-то Мамырев говорил, что ты жидовствуешь, — сказал Иван-Волк.

   — Ну и что! Не вижу в том ничего дурного, а лишь разумное. Мне доводилось беседовать однажды в Витебске с учёным мудрецом Иосифом Шмойлой Шкаравеем, учеником знаменитого Схарии. Се был редкостный человек. Великого ума и великой духовной мощи. Жаль, не довелось повстречаться с самим Схарией, о котором говорят, что он уже пятьсот лет живёт на свете, ибо тако усовершенствовался в духе своём, что умеет владеть и управлять плотью. Вот каковы жиды, и я жалею, что не жид! Им удаётся такое, чего не могут сыны иных народов. Мало того, я иногда думаю, что прапращур, первочеловек был жидовин и праязык — жидовский. Жидовским словом Иисус Навин останавливал светила небесные, а Христос произносил своё «талифа куми»[150]...

В сей миг конь под Курицыным ни с того ни с сего взвился на дыбы, и дьяк Фёдор Васильевич, не удержавшись в седле, ибо был слишком воодушевлён своей речью, полетел в мелкую речушку, через которую они как раз переезжали. Глубина-то речонки составляла не более пяди, но поскольку дьяк плюхнулся навзничь, то весь он мгновенно промок, к тому ж ушибся спиною и не сразу сумел подняться на ноги. Вскочив же, недоумённо, обиженно и злобно воззрился на хохочущего Ивана-Волка и усмехающегося Фиораванти.

   — Сам виноват!.. Сам накликал! — сквозь взрывы смеха выкрикивал Иван-Волк. — Сам сказал: «Чтоб мне из седла выпасть, коли есть Бог!»

   — Що ты декаешься, чёртова опакуша![151] — сам не зная почему вспомнив родное, но забытое новгородское наречие, воскликнул Фёдор Васильевич. — Що тут весёлого? Это когда ещё я сказал, чтоб из седла упасть? Сколько времени прошло? Не тогда ж меня вышибло!

   — Стало быть, — продолжая веселиться, отвечал Иван-Волк, — Господь спал тогда, а как пробудился, тут ему и донесли на тебя.

   — Переодеться бы, иззябну... — кисло хмурясь, пробормотал несчастный дьяк. — Да вроде езды осталось версты три, не больше. Речка-то эта — Шумка, судя по всему.

Он нехотя взлез назад в своё седло и стукнул кулаком коня между ушей:

   — У, кобеняка! Какая нечисть тебе под хвостом пахву подмотала! Но, пошёл! Бр-р-р-р!!! — Его так всего и передёрнуло от холода. — Добро бы теперь метью пустить коней, да эти Андрей с Борисом едва плетутся. А обгонишь их — обидятся. Государь потом по загривку надаёт. Ох, простыну!

   — Ничего, — сказал Аристотель, — коли умрёшь, ты сам говорил, что так надо. Для ограничени. Так?

   — Сдаётся мне, ты, муроль, не согласен со всем, что я рёк? — хмуро вопросил Фёдор Васильевич.

Фиораванти долго ехал молча, и мокрый Курицын уж было решил, разговору конец, но вдруг Аристотель промолвил:

   — Я тодже много думал о сём. Близко. Но не так, как ты речеши.

   — Ну скажи, как ты обо всём этом мыслишь?

   — Я? Не могу сказать. Трудно. Но мне жаль тебя.

   — Это почему ж тебе жаль меня? — грозно прорычал Фёдор, окончательно перейдя с Аристотелем на «ты». Тот ведь первый начал тыкать.

   — Потому что ты — мокрый Курицын и можешь получити raffreddore[152].

Это были последние слова Фиораванти. Дальше, сколько дьяк Фёдор ни пробовал заговорить с веницейским муролем, тот молчал, погруженный в свои раздумья. К тому же вскоре и Кременец показался.

Проехав внутрь крепости, Фёдор Васильевич поспешил в дом великого князя доложить о приезде. Примет сразу — хорошо, не примет — ещё лучше, можно будет переодеться в сухое. А доложить надо — Иван Васильевич ждёт с нетерпением Аристотелевой оценки Боровским рубежам. Вскоре окольничий Ларион Масло позвал Фиораванти и Курицыных в государеву светлицу. Входя, Фёдор Васильевич по-особому перекрестился и тихо пробормотал:

   — Огавакул то сан ивабзи он.

Иван Васильевич сидел в таком окружении: братья Андрей и Борис со своими окольничими, Михаил Яковлевич Морозов-Русалка, Василий Фёдорович Добрынский-Образец, Афанасий Михайлович Морозов-Хруст, Иван Васильевич Сорокоумов-Ощера, Григорий Андреевич Мамон и Иван Васильевич Патрикеев-Булгак. Увидев Фиораванти, государь сказал:

   — Любезный друг, присаживайся, медку испей с дорожки, а мы покуда с братьями побеседуем. И вы, Курицыны, отдыхайте пока. Фёдор, почто такой сырой?

— Не отвлекай на сие внимание своё, государь! — ответил дьяк.