Читаем Державный полностью

Княжич Иван и впрямь в последние два-три года стал страдать полнотой. Живот у него был уже, что называется, настоящий московский, тут он отца полностью превзошёл. К своим сорока годам великий князь и половину такого живота не наел, как его сын к двадцати двум. Правда, столь ранняя тучность вызывала тревогу — не болен ли? А началось всё с шестнадцати лет, когда княжич, до той поры невысокий ростом, вдруг стал расти и при этом постоянно ощущать страшный голод. В девятнадцать, сделавшись почти таким же долговязым, как отец, Иван Иванович остановился в росте, но не перестал испытывать постоянного голода. Лекарь Леон, выписанный деспиной Софьей из Венеции, исследовав Иваново обжорство, сделал следующее заключение: юноша предрасположен к той же болезни, от которой всю свою жизнь страдает его бабка и умер его дядька, а именно — к задоху. Посему плоть его заранее борется с недугом, насыщая себя впрок, и не нужно запрещать Ивану Ивановичу есть столько, сколько ему хочется, но необходимо установить определённый круг блюд, в основном вкушать мясо, как можно больше мяса и как можно меньше мучного, рыбного, овощного. Сии предписания многих сильно удивляли, а некоторых раздражали, особенно духовных лиц, недовольных тем, что отныне княжичу по советам Леона разрешалось в Великий пост говеть только в первую и в Страстную седмицу, в Филипповки — тоже первую и последнюю, в Петровки и в Госпожинки — по три дня, а в прочее время года не соблюдать среду и пятницу. Разумеется, злые языки заговорили о жидовских происках, тем более что лекарь Леон на поверку и впрямь оказался жидовином. Но он был знаменитым лекарем, и все иностранцы, приезжающие к Ивану, восхищались тем, что именно при дворе Московского государя находится столь великий врачеватель.

Соблюдая предписания Леона, Иван Иванович год от года становился всё полнее и полнее. К тому же он обожал мясо и, грешным делом, рад был, что не надобно столь много поститься, как требует Церковь. Другое предписание Леона также было ему по душе — лекарь советовал до поры до времени не женить княжича, по крайней мере, лет до тридцати. А Ивану и не хотелось жениться. Когда припирало, он с друзьями хаживал к весёлкам, как в кругу его сверстников тогда называли волочаек. Разумеется, тайком от отца, мачехи и бабки, но они, как недавно выяснилось, и так все знали о его похождениях.

Здесь, в Резвани, весёлки тоже водились...

   — Князь Данила Васильевич пожаловали, — сообщил Морозов.

   — Один?

   — Войско с ним.

Боярин Щеня-Патрикеев, пышноусый и кудрявобородый красавец, подъехал на белом коне к Ивану Ивановичу. Кочеток радостно заржал, будто при встрече с любезным другом.

   — Белые нравятся? — потрепал своего коня по загривку княжич. — Здрав буди, Данило Васильевичу!

   — И тебе здравия, храбрый Иване Ивановичу! — ответил Щеня. — Держишься?

   — Как видишь, отбили агарян от берега, глянь, сколько их там понасыпано. А скольких Угра в Оку понесла — без счета.

   — Кажись, перестраиваются, — сказал Щеня, рассматривая противоположный берег, где среди ордынских порядков наблюдалось живое передвижение. — Снова будут сигать. Я тридцать две сотни привёл тебе в помощь. Пищальники наши на всякий случай там остались, а лучников три сотни пришли со мной. Отборнейшие стрелки.

   — Василий Андреевич! — кликнул княжич своего верного слугу, Василья Оболенского-Репу. — Прикажи подать нам медку. Того, вчерашнего, который в нос лучше всякой пушки палит.

Распорядившись насчёт напитка, слуга обратился к Щене:

   — Данило Василия! Прикажи дитяте не ходить больше на ворога!

   — Ходил?!

   — Да как же не ходил! В самую кровогущу полез. Я, старой, отсюда смотрел, сердце треснуло. Шелом-то у него, глянь, помятый. Лихач! Но — до чего ж доблий воин! Десятерых зарубил. Вострие клевца всё в кровище.

   — Десятерых?!

   — Не слушай их, болярин, — махнул рукой Иван Иванович. — Еле-еле одного завалил. О, отведай медок! Мозги прошибает!

   — Спасибо-ста. Стало быть, тут они полезли, Фатьмины дети... Ох, и правда, каково шибает!.. Кхе-е! — Щеня тщательно утёр усищи. — Может статься, зря мы там под Якшуновом стоим. Обманул нас Ахмут.

   — А я давно говорил, что он тут полезет, — самодовольно заметил Иван Иванович.

   — Эх, мало я воев привёл, маловато!

   — Ничего, я покамест своими тюфяками побиваю поганых.

   — Долго на тюфяках не продержишься. Как разъярится Ахмут да переберётся на наш берег — тут держись. Хорошо бы нам сейчас самим большими силами кинуться на их берег и гам сразиться.

   — Не можно, — вздохнул Иван Иванович. — Государь не велел.

   — Верно, — в свою очередь тоже вздохнул Щеня. — А зря.

   — И вовсе не зря, — вмешался Репа. — Зело премудрый умысел. Заманить басурман на наш берег да со всех сторон их тут жучить. Умнее государя нашего несть никого. Подумать, какие тенёта на поганого царя понаставил — не в двадцать ячей, а двадцати раз по двадцать. И главное, что я думаю, Ахмут-царь — волк матёрый, сведомый, смотри, как долго принюхивается, боясь попасть в ловушку; поймёт он рано иль поздно, что нельзя ему лезть на рожон — поймают и сдерут шкуру. Уйдёт он, помяните моё слово.