Читаем Державный полностью

— Православным не можно одними словами быти! — продолжал гневаться на своего духовного сына Ростовский архиепископ. Душа его кипела и задыхалась от дыма горящего сердца, грудь задыхалась от дыма пожарища — ветром с востока несло тот дым на Кремль. Вчера ещё всё было так хорошо — великий князь приехал бодрый, весёлый, и у всех отлегло — победим Ахмата! Пир в Кремле закатили на славу. Теперь-то понятно: не хотел Иван омрачать кануна праздника, ждал, покуда пройдёт Покровская литургия. Вассиан ему даже поблажку дал — разрешил вчера не поститься и не исповедоваться, позволил провести ночь с деспинкой, понимая, как соскучилась по жене молодая Иванова плоть — больше двух месяцев в разлуке. Для любящих — великий срок. И сегодня утром Вассиан исповедовал великого князя. Тот каялся в нерадении к Богу, редком молитвенном обращении к Создателю, в разных пагубных ночных мечтаниях, частой грубости по отношению к подданным, во многом другом, но только не в том, что замыслено им сожжение Посада. Сотворив обедню в Успенском соборе, митрополит Геронтий причастил Ивана.

Христианам, собравшимся в главном кремлёвском храме, умильно было смотреть, как государь их приобщается Святых Даров. Все ждали, что он обратится к ним после этого с благой речью, утешит, скажет: «Явился я к вам накануне решительной битвы с татарами и верю, что посрамлён будет царь Ахмат, а мы отныне перестанем считаться его данниками. Довольно нам зваться ордынским улусом!» Но он, наравне со всеми, молча причастился, держа руки на груди крест-накрест, подошёл к теплоте, испил из серебряного ковшика, сжевал просфорку, а потом, как все, приложился ко кресту и — вон из храма. Тотчас же на коня и — в Красное Село вместе с великой княгиней Софьей, а на Москве объявляют его повеление, якобы одобренное на вчерашнем военном совещании, — жечь Посад. Пиршество обыкновенное, пусть и с многими разговорами о войне, обозначили как военный совет!.. При мыслях об этом гнев всё сильнее бурлил в сердце Вассиана.

На город уже обильно сыпался снег пополам с дождём, причём дождинок становилось всё меньше и меньше, а снежинок всё больше и больше. Сама природа противилась огню Москвы, хотя и бессильна была потушить пожар. В праздник Покрова своего Божья Матерь покрывала столицу государства Русского первым, обречённым, октябрьским снегом. Зима уже не просто обещала, а клялась быть раннею. Журавли улетели, листья облетели, ветер с востока, снег... А сколько свадеб на сегодня в Посаде было назначено! Исстари в Покров принято было покрывать невесту женишком. И вот все те невесты и женихи, вместо того чтобы весело пировать на свадьбах, проливают горькие слёзы и с пожитками да приданым двигаются прочь из домов своих, в Кремль, в Дмитров — грядёт осада!

— Сопротивные дела твои, Иванушко, сопротивные! — скрежетал Вассиан зубами, думая об этих несчастных женихах и невестах, о послепокровских посиделках, коим тоже не суждено было в сей год быть на Москве, об испорченных гуляньях и праздниках, об отменённых весёлых ярмонках, которые с некоторых пор на Москве стали непревзойдёнными в своём изобилии товаров и увеселений. — Большую цену заплатили тебе, княже, и коль не одолеешь Орду, не быть тебе государем — сметём! — Входя в Кремль через Фроловские ворота, Вассиан злобно плюнул вослед проехавшего мимо него на могучем коне Григория Мамона, любимого государева толстопуза.

Даруя другим смирение, сам в себе Вассиан смирения не имел. Гнев его всё больше и больше воспалялся, в голову ударила кровь, архиепископа шатало, и он попросил идущего с ним рядом диакона Филофея взять его под руку, придерживать. Диакон испуганно поглядывал на алые пятна, плавающие по лицу Вассиана, на желваки, скручивающие скулы архиерея. Вассиан заметил тревожные взгляды диакона, покряхтел, пытаясь успокоиться, взять себя в руки. Ещё, чего доброго, кондрашка хватит, а впереди вон столько испытаний, не время на тот свет торопиться.

И впрямь, чего это он так взбеленился? Сам же одолеваем сомнениями — может быть, прав Иван Васильевич, мудро поступает, дальновидно?.. Вассиан глубоко вздохнул, пытаясь взвесить деяния Ивана с хорошей стороны. Положим, так: Ахмат, проведав о сожжении Посада, решит, что мы дрогнули, опасаемся, трепещем. Голова у него закружится от предвкушаемого успеха, а значит, хоть немного, но расслабится злодей ордынский. Это нам на руку. Зазнавшись, беспечно пойдёт хан на битву, а мы его тут и прищучим! Коли так рассуждать, то не гневаться надо на Ивана, а восхищаться его хитростью. Тогда правильно он всё делает. И что до Покрова не объявлял о своём решении, и что быстро так принялся жечь, покуда не поднялся великий ропот, ибо русский-то, известное дело, долго раскачивается. Скажи посадскому люду заранее, недели за полторы, что Посад жечь надобно, так москвичи бы распалились, друг друга подзуживая, и, глядишь, бунт затеяли бы. Хм!.. Коли так, то мудр Иван. А коли не так? Коли просто трусость?..