Читаем Державный полностью

   — Господи! Да разве ж я не говорил ему? Едва токмо приказ из его уст истёк жечь Москву, аз возмутился робостью таковой пред Ахматом. Он же твердит одно: коли прорвётся хан чрез оборону нашу на Оке — Угре да приведёт ордынцев своих на Москву, лучше будет, коли негде ему зимовать, негде отсиживаться, осаждая Кремль. Пример столетней давности смущает Иоанна, когда, после славной победы и торжества оружия нашего на Куликовом поле, спустя два года пришёл Тохтамыш, захватил Посад, сел в нём и тем самым облегчил себе покорение Кремля. Так-то оно так, но тогда вой московские распущены были по поместьям да вотчинам своим, а теперь вон какая рать могучая в два ряда на полуденных рубежах стоит. Неужто ж не одолеем Ахмата в тех местах? Я сам готов вести кметей русских на бой с татарами, коли государь столь робок... Но...

Люди московские, посадские, со всех сторон окружали, теснили Ростовского архиепископа, духовника великокняжеского, и Вассиан, растерянный, возмущённый, с клокотанием в горле отвечал им на их слезливые просьбы и яростные требования. Душа его пребывала в невиданном смятении и терзаниях. Он и сам не знал точно, правильно или губительно поступает Иоанн, малодушие проявляет он или тонкий расчёт, следует или рано жечь Посад и переселять москвичей в Кремль да в Дмитров, а саму твердыню московскую готовить к осаде.

   — Твоя воля, Господь! — громко молвил Вассиан после долгого затишья, возникшего следом за произнесённым им многозначительным «но». Он размашисто перекрестился, обернувшись лицом к огромной деревянной церкви Иоанна Златоуста, которую великий князь возвёл в самой серёдке Посада во имя своего ангела-хранителя, чья честная глава должна была переселиться из Успенского собора сюда. Теперь, вместе со всем Посадом, это деревянное детище Ивана обречено огню. Государь, отдавая приказ жечь Посад, не мог не помнить о храме и не скорбеть о его печальной участи.

И Вассиан из последних сил зажал в себе гнев на великого князя, не дал ему вылиться тут, пред толпой разъярённых и отчаявшихся людей, скрепил сердце своё старое, больное, семидесятилетнее, но такое ещё пылкое и живое. Глубоко втянул в лёгкие густой запах дыма, доносящийся со всех сторон, запрокинул голову, подставляя лицо под мелкие капли дождя, и в ту же минуту дождинки стали превращаться в снежинки, тонко покалывать лоб и щёки архиепископа. Вассиан с закрытыми глазами внимал тому, как молчит окружившая его толпа. Затем, открыв вежды, вновь размашисто перекрестился и сказал:

   — Благослови, Пресвятая Троице, деяния государя нашего Иоанна Васильевича! Не даждь, Господи, ему малодушия и заблуждения! А вы, — Вассиан опустил голову и обратил взоры свои к несчастным москвичам, — смиренно приимите то, что насылает Господь на вас через деяния великого князя. Многомилостив Господь Бог наш. Молитесь, и не даст Он Москву на новое поругание агарянам. И аз, архиерей недостойный, благословляю вас — мир всем!

Достояние Христово, народ русский не возроптал после таких слов, а потянулся молчаливой цепочкой приложиться к благословляющей деснице владыки Вассиана. И как нашлись силы в людях сих мгновенно осознать, что всё сказано, что иного пути нет, что дома их окончательно обречены на сожжение и что в том есть особенное испытание, посланное Богом, за коим непременно должна ниспослаться благодать! Каждого, кто подходил к архиепископу, Вассиан благословлял в отдельности, после чего люди расходились по сторонам к своим пожиткам, дабы отправляться либо в Кремль, либо далеко на север, в Дмитров, кому куда было определено волей государя. Наконец, не чувствуя в себе больше сил, да и от дыма задыхаться начал, Вассиан осенил оставшихся во множестве общим крестным знамением и, повернувшись, зашагал по улице в сторону Кремля. Уста его сами собой бормотали, сердце, отпущенное на волю, изливало гнев на духовное чадо:

   — Твоё теперь слово, Иванушко! Чем ответишь народу своему на его невиданное смирение? Долго ль будешь с деспинкой своей в Красном Сельце отлёживаться? И с чего это ты устал так? Бегать от Ахмата притомился? Бедняжечка! Небось, и в глаза не видел татар-то! Погоди же, княжечко, вот только приведи Ахматку на Москву! Будет тебе моё проклятье!

Победы прошлых лет — над Новгородом, Орденом, Казанью — всё меркло теперь, после того как увидели нерешительность Иоанна в действиях против Ахмата. Здесь, сидя на Москве, трудно было понять, почему великий князь медлит, не даёт хану решительного сражения. Ведь давно уже не собирала Русь такого великого воинства, равного по численности ордынцам, а в силе и вооружении даже превосходящего их, оснащённого пушками-тюфяками и огнестрельными пищалями, заморскими арбалетами и великим множеством метательных орудий. С московских холмов не видно было, как мечется Иван, изматывая противника, который должен понять, что бессмысленно продолжать войну и следует отступить назад, в свои степи. И тем более непонятно было, откуда такая неуверенность в победе и зачем делается сия скорбная предосторожность — сожжение Посада.