Ой-ой, а вот это большая ошибка. Она схватила его туфельки, те, что с пряжками, те, о которых он так давно мечтал. Дэниэл вывернулся с недовольным рыком. Продавщица повторила попытку, и Дэниэл вонзил зубы ей в руку.

— ААААА! — Она в бешенстве обернулась ко мне. Укус был ерундовый — крови ни капельки. Дэниэл ее всего лишь предупредил, не больше. Хотел бы укусить по-настоящему — запросто отхватил бы кусок ладони. — Мадам! Я настаиваю, чтобы вы забрали своего ребенка! — Придерживая поврежденную руку, продавщица взирала на меня со смесью презрения и гадливости.

— Простите нас, пожалуйста. — Мне надо было раньше вмешаться, сразу объяснить, что Дэниэл — аутист и от него нельзя требовать строгого следования привычным для нас правилам.

— Поймите, мадам, в нашей стране лакированная кожа предназначена только для девочек. И только девочки носят туфли с пряжками. Так уж у англичан сложилось, извините. Это факт национальной жизни.

Да неужели. Факт национальной жизни, как «Липтон» или банковские выходные по понедельникам. Как левостороннее движение.

Эта дамочка решила, что, будучи американкой, я готова наряжать сына в колготки и туфли на шпильках. Американцы ведь все как один извращенцы, уж это-то для нее очевидно.

— Вам очень не хотелось бы этого делать… — медленно произнесла я. Объяснения были излишни — в моей руке уже появилась кредитка. — И вас это просто убивает, но вам все же придется расстаться с этими туфлями.

Всю дорогу домой Дэниэл скакал по тротуару, любуясь обновкой, восхищаясь блестящими пряжками. И мне плевать, что в лакированных туфельках на разлапистых, чисто мальчишеских ступнях он попадал прямиком в категорию трансвеститов. Мне важно одно: мой мальчик счастлив. Обычно он скулил и жаловался, падал на землю и просился на ручки, а сейчас у него просто не было времени на подобную ерунду. Он даже почти не спотыкался! Не обошлось, конечно, без косых взглядов попутчиков в метро, явно решивших, что малыш надел туфли старшей сестры, но этих людей я видела в первый и последний раз в жизни.

— У нас новые туфли, — с улыбкой сообщила я соседке по вагону; вцепившись в фирменный пакет, она прожигала взглядом новенькие, блестящие бальные туфельки Дэниэла.

— Понятно, — уронила она.

Лучше поблагодарила бы. Как-никак мы с Дэниэлом оказали ей любезность: будет о чем поговорить за чаем с мужем.

— Привет! — войдя в дом, крикнула я.

Когда мы уходили, Виина и Эмили усердно трудились над декорациями для спектакля, который Эмили обещала показать вечером, — постановку «Красавицы и Чудовища» с Микки-Маусом в главной роли. Дамбо забыт — вероятно, навсегда. Разноцветная слоновья семейка во главе с Дамбо получила прописку на подоконнике, где и скучала уже много недель. В последний раз, читая Эмили историю про Дамбо, я прониклась глубочайшим сочувствием к его маме. Бедняжку заперли за то, что она защищала своего малыша, да еще и надпись на клетку привесили: «Осторожно, бешеная слониха!»

— Почему они это сделали, мамуль? — Эмили разглядывала в книжке рисунок несчастной слонихи с грустными глазами.

— Невежество, — вздохнула я.

— А что такое невежество? — спросила моя пятилетняя разумница.

— Невежественный человек — тот, который очень мало знает. Или не хочет знать.

Виина оставила записку на кухонном столе: они с Эмили ушли гулять в парк. А Стивен — сообщение на автоответчике с просьбой срочно перезвонить. Я набрала номер его мобильника и поразилась, услышав его голос — глухой, безжизненный, звучащий как из-под толщи воды.

Сердце его отца не выдержало постоянной депрессии. Бернард умер утром, по дороге в больницу.

Глава двадцатая

Похорон за свою жизнь я посетила почти столько же, сколько и свадеб. Довольно необычно для женщины, которой еще нет тридцати, но тем не менее это так. Мне хорошо известны правила, я привыкла к сдержанности приветствий, к порядку церковной службы, умею терпеливо молчать, пока звучат гимны, слова утешения викария и молитвы родных и близких. На английские похороны я не забыла надеть шляпу, но, едва переступив порог в церкви, поняла, что совершила грубейшую ошибку, не убрав под нее волосы. Распущенные по плечам, чересчур светлые, они выглядели оскорбительно в траурном море темных костюмов и галстуков.

Энди сам вызвался присмотреть за детьми.

— Мелани, ты же знаешь, я умею с ними общаться, — настаивал он. — Я знаю, что Дэниэлу можно есть, а чего нельзя. Я его понимаю. И тебя понимаю, Мелани. — Он протянул мне свой мобильник, с улыбкой прикоснулся к щеке.

«Ты прав, Энди, — подумала я. — Ты действительно меня понимаешь». Энди знал, что я позвоню минимум пять раз по дороге до церкви, столько же — сразу после окончания службы, а весь обратный путь не отпущу Эмили от телефона.

Такая уж я есть. К чему бороться с собой?