Читаем Дэниэл молчит полностью

— Нет, Мелани. Вы не странная. Вы — мама аутиста. Точно такая, как и все, с которыми я общаюсь. Я это понял в первый же свой приход. Дэниэл сидел в своей коляске и молчал, а вы переживали за него и прислушивались к лепету его сверстников на школьном дворе. Я и сейчас вижу, как вы страдаете — от того, что он бегает на носочках, от того, что иногда рычит как звереныш. Но я точно знаю: никакие страдания не погасят огонь вашей любви к нему. Вы любили бы его ничуть не меньше, даже если бы он по-прежнему молчал. Хотя Дэниэл уже говорит и будет говорить еще лучше, я вам обещаю. Но даже если бы он не замечал вас, отталкивал, убегал от ваших объятий и поцелуев — все равно он был бы вашим обожаемым мальчиком. У мам аутистов божий дар любить тех, кого любить невозможно. Тех, кого весь мир считает недостойными любви. Правда, в данном случае я с миром не согласен, — добавил Энди. — Категорически.

Я отвернулась, чувствуя, как от смущения загораются щеки.

— Мелани…

Энди встал с пола. Шагнув ко мне, обнял за плечи и повел, как слепую, к импровизированной постели. Усадил, а сам опустился напротив. Ростом разве что чуть выше меня, он такой худой, что я запросто могла бы носить его джинсы. И пояс его мне был бы впору, и обувь. Когда он уселся на коленях, его лицо оказалась вровень с моим — я видела смешливые «гусиные лапки» в уголках глаз и легкую тень щетины на бледном, усыпанном веснушками лице. Не так он юн, как мне думалось. Взрослый мужчина, который любил и мечтал, который превратил помощь больным детям в дело всей своей жизни и который жил, судя по рассказам, в каморке размером с салон автомобиля, среди книг по психологии.

Увидеть бы эту комнату собственными глазами, подумала я. Узнать, где он хранит одежду, подсмотреть интимные штрихи его жизни: заглянуть в альбомы с фотографиями и записные книжки, на полки, в шкаф, в тумбочку у кровати.

Похоже, большая часть каждого дня у Энди проходила в труде, за который он не получал ни пенни. У одного из его клиентов, рассказывал он, жена умерла от какого-то редкого неврологического заболевания, что-то вроде ранней болезни Альцгеймера. Этот человек все свои деньги отдает очень посредственной няньке, и на лечение пятилетней дочери ничего не остается. Еще одна клиентка Энди родом из Азии. Ее муж требует, чтобы она ухаживала за его родителями и продолжала рожать ему детей, хотя уже третий ребенок родился больным — не способен сосредоточиться, угрюм, агрессивен и, когда Энди впервые увидел его, вообще не умел играть. У четвертого ребенка аутизм; он постоянно прыгает по кроватям, а играет только в стрелялки «Плейстейшн». Говорить умеет, зато не может повторить даже простейших действий и целыми днями твердит расписание поездов компании «Ферст Грейт Вестерн».

Платили ему те, кто имел такую возможность. Кто не имел — лечили детей за так. А чтобы их не мучила совесть, Энди уверял, что чудовищно богат. На самом деле его чудовищное богатство было чудовищной ложью.

— Я всегда говорю, что мой отец разводит лошадей в Западном Корке, — с ухмылкой объяснил Энди. — Значит, думают все, у него полно денег. Лошадей у нас действительно хватает, а вот с деньгами туговато.

— Почему? У меня на родине коннозаводчики — люди, мягко говоря, обеспеченные.

— Хм. Ну что вам сказать. Ирландия кое-чем богата, и одно из главных ее богатств — трава.

Мы растянулись бок о бок на постели из старых одеял. Забросив руки за голову, Энди описывал мне лошадей с фермы отца:

— Крупные, коренастые и лохматые, в черно-коричневых пятнах. Порода такая, с шишковатыми копытами и густыми хвостами. Здоровенные и очень добрые. Когда мне было не больше, чем Эмили, я вечно крутился возле жеребят, а старшие братья подсаживали меня на двухлеток, чтобы они привыкали к узде. Отец нередко пахал на лошадях, хотя у нас, само собой, был трактор, не настолько уж мы первобытны. Они глупеют, если не заставлять их работать, говорил отец. Лично я считал, что умом они и так не блещут. По-моему, отцу это было нужно, чтобы поднять на лошадей цену: приученные к упряжи стоят дороже.

Я представляла себе маленького Энди летним утром на голубовато-зеленом лугу. Путаясь босыми ногами во влажной траве, он оттаскивал от забора заблудшего жеребенка, под одобрительные возгласы многочисленных братьев и сестер. Я представляла, как он ехал на ярмарку, прикорнув между мешками и попонами в кузове отцовского грузовика. Свежий воздух и торфяные костры. Каким ветром из той жизни его занесло в Лондон? Почему он предпочел проводить время с больными детьми и их истерзанными тревогой мамами, строить башни в туалетах и возить игрушечные паровозики в душных гостиных?

Почему? Я задала этот вопрос вслух.

Энди повернулся ко мне лицом, провел пальцем по моей щеке, шее, ложбинке груди и остановил ладонь на животе.

— В университете мы изучали труды некоего Беттельхайма, который основал в Чикаго школу для детей-аутистов. В свое время его превозносили как героя. Я прочитал все его работы, где он писал об аутистах и их матерях… Теперь ему, конечно, не верят, но…