Мы вернулись домой, где Дэниэл забрался на стул, чтобы дотянуться до люстры, и поднял истошный крик, потому что не смог. Потом методично, краешек к краешку, раскладывал на ковре видеокассеты, а я пыталась поймать его взгляд, утащив паровозик и пристроив его у самого своего носа. А еще я повела его в парк и смотрела, как он набирает в ладошки песок, пропускает сквозь пальцы… и больше ничего. Никаких «догонялок», кормления уток. А раньше он обожал кормить уток. На пути из парка я вспоминала, как он смеялся, гоняясь за ними, как бросал катышки хлеба в воду и следил, какая из уток ухватит первой. Я фотографировала его на этом пруду: лицо светится, кулачки с приготовленным хлебом над головой — вот-вот бросит. Я достала эти снимки, и Стивену пришлось спать на диване в гостиной, потому что я проплакала над ними всю ночь. А утром я подняла мужа угрозой самоубийства, что и привело меня в кабинет к Джейкобу. И уходить отсюда мне совсем не хотелось.

Глава пятая

Делайте все возможное и невозможное, чтобы избежать встречи со специалистом по возрастному развитию, особенно из государственной больницы. Не потому, что все они непременно и поголовно неучи или наговорят вам ужасов о вашем ребенке, хотя ни то ни другое не исключено. Дело в другом. Сначала вы поставите машину на стоянке, огороженной высоким забором и неровно размеченной грязно-белыми столбиками с висящими на них ржавыми цепями. Затем вам придется миновать ворота с мудреным замком, врезанным как можно выше, чтобы ни одному из детей не удалось спастись бегством; пройти множество совершенно одинаковых коридоров, пропитанных запахом хлорки, с затертым линолеумом, безрадостно облупленными стенами и плакатами со страшными словами: дислексия, синдром Дауна, шизофрения. И наконец, вы доберетесь до комнаты, где ждут приема родители с неполноценными даже на первый взгляд детьми. Эти дети редко смеются, плохо говорят, не общаются друг с другом, а играют с чем угодно, только не с игрушками. Если вас привела сюда та же причина, что и меня, то в каждом из этих малышей вам почудится тень человечка, любовь к которому не выразить словами и который в свои три года уже не вправе ни на что рассчитывать… кроме такой вот судьбы.

Дэниэл начал собирать всякие круглые вещицы, что я поначалу приняла за добрый знак: все ж таки меньше внимания к Паровозику Томасу. Теперь его манили мячики, надувные шары, шашки, крышки от молочных бутылок и майонезных банок, шайбы и колечки, блестящие сидишки. В медицинский центр Фрилмана, на прием к специалисту по «задержке развития» доктору Маргарет Додд он прихватил столько драгоценных кругляшков, сколько уместилось в руках. И Томаса не забыл. То монетка, то крышка, то шарик нет-нет да и ускользали из его пальцев, мы останавливались, поднимали и шли дальше, до следующей потери. Черепашьей скоростью, с бесконечными остановками, мы пересекли бетонированный двор Центра и добрались до главного входа. У детского отделения мне пришлось взять сына на руки, чтобы его сокровища не растащили другие дети. Каждый из них если не возился с таким же мусором, то творил что-то странное с игрушками. Одна из девчушек колотила куклой Барби по столу, подбрасывала как можно выше и снова колотила. А мальчик, живой как ртуть, прижимавший к себе ворох машинок, до слез напоминал Дэниэла с его набором бесценных кругляшей.

Доктор Додд встретила нас с медицинской картой Дэниэла наготове. Таких, как она, трудно описать. У нее было абсолютно аморфное лицо, словно черты его сглаживались с каждым прожитым годом. Глядя на нее, я поймала себя на мысли, что все подходящие ей определения начинаю с «не»: не высокая, не полная, не худая, не изящная, не такая уж старая, но уж никак не молодая. И не слишком внимательная к Дэниэлу. Пока она расспрашивала нас со Стивеном, ее ассистентка пыталась увлечь Дэниэла целой горой игрушек: каждую положено назвать и показать, как с ней играют. На белом халате доктора Додд пришпилена именная карточка — единственная вполне определенная деталь в ее облике. Вопросы свои Додд задает с равнодушием стоматолога, а ответы заносит в графы стандартного бланка.