Читаем Дэниэл молчит полностью

Стивен разозлился, но виду не подал.

— Перенеси консультацию, Мелани.

— Дэниэл меня очень тревожит.

— Его слух, хочешь сказать? По-твоему, у него плохо со слухом?

— Нет, — подумав, ответила я. — Боюсь, со слухом у него все нормально.

Стивен обжег меня взглядом: пристыдил, будто я опорочила его сына.

— С Дэниэлом все в порядке, и точка. Он парень, а мальчишки всегда отстают от девочек. И не стоит дергаться из-за Эмили, она и знать не будет, что ее тестировали. — Стивен обратился к дочери: — Эмили, ты не против тестирования?

Эмили оторвалась от своей обезьянки. На щеке у нее синела краска, волосы тоже были измазаны.

— Против.

— Да ладно! Ты даже не знаешь, что это такое — «тестирование».

— Мамуля говорит, оно плохое.

Стивен закатил глаза:

— Отлично!

— Ты ее будто на работу устраиваешь, — добавила я.

— Ерунда. Сейчас везде детей тестируют. Это входит в программу.

Дэниэлу наскучили разноцветные «зайчики» на стене, и он пришлепал к нам на кухню. Я бросилась навстречу — обнимать, но он снова отверг меня: дернул плечами и сбросил мои руки. Увернувшись от объятий, он на цыпочках просеменил к холодильнику, мастерски вскрыл замок «от детей» и вытащил пакет молока. Покончив со шляпой, Эмили принялась за курточку: обезьянка, по-видимому, задумывалась как дрессировщик Дамбо, но, на мой взгляд, выглядела бы более достоверно без свирепо обнаженных клыков.

— А что, по-твоему, будет, когда протестируют его? — Я кивнула на Дэниэла.

Опрокинув пакет вверх дном, он отрешенно поливал пол молоком. На нас он так и не посмотрел.

Когда мы со Стивеном переспали, случилось это не у него, а в квартире его сестры, пустовавшей, пока Кэт проводила каникулы во Франции. Я не сразу поняла ни зачем мы там оказались (Стивен мельком бросил, что ему нужно полить цветы), ни чья это квартира, и, признаться, ощутила себя шлюхой. При всем желании я не могла не заметить, что любовью мы занимались на полу, а не на кровати, и что Стивен, сварив кофе, вымыл чашки и вернул в точности туда, откуда взял, заметая следы нашего присутствия. Он сказал, что любит меня, — я не поверила. Некоторые мнят себя «мировыми ребятами» только потому, что в постели признаются в любви каждой девушке. Решив, что Стивен как раз из их числа, я оставила признание без ответа. Здесь можно было бы и поставить точку в наших отношениях, да и в Америку пора было возвращаться — я ведь приехала всего на год, за суррогатом диплома, по программе обмена студентами. Не диплом, понятно, а подачка, которую здешние университеты бросают американцам, чтобы задаром отправить своих студентов учиться в Штаты. В заявлении я сообщила о своем глубоком интересе к британской литературе, что, в общем-то, не было чистым враньем. Однако истинная причина крылась в другом: завершив высшее образование, я представления не имела, куда податься — теперь, когда мне предстояло хоть что-нибудь делать, и потому год в Оксфорде привлекал. Оксфорд как-никак — это приятное общество. Культура. Мне виделись улицы с кофейнями и тускло освещенными магазинчиками, с рядами велосипедов у входных дверей и туристами со всех концов света; блестящие молодые люди в распахнутых пальто и очках в проволочной оправе; университетские профессора в неизменном твиде, шаркающие мокасинами среди полок букинистических лавок. И Оксфорд не обманул: он таков и есть. Отличное место, чтобы укрыться от всего мира, — важно лишь смотреть в оба, чтобы не споткнуться о пьянчужку на тротуаре, и не выпасть из окна ночного бара, где танцуют топлес.

— Не уезжай, останься со мной, — попросил Стивен. — Я от тебя без ума.

Я не знала, насколько его задело (и задело ли вообще) внезапное исчезновение Пенелопы из его жизни; я сама еще не оправилась от маминой смерти и гибели моего мотоциклиста. Тем заманчивее прозвучало предложение Стивена. По правде говоря, мне совсем не хотелось возвращаться домой. Начать все с нуля в Англии казалось куда легче. Я месяц за месяцем жила в Лондоне, среди диковинных инструментов Пенелопы и ее причудливой музыки: речитативы монахов, лязг металла, пронзительные звуки свирелей. Нажмешь кнопку — и тебя оглушает барабанная дробь, от которой кровь кипит в жилах, или губные гармошки струят одиночество гор. Я и не думала влюбляться в Стивена. Мне всего-то надо было выгадать время, сообразить, чем заняться дальше. То был странный период в моей жизни, дни абсолютной свободы. Не нужно бежать куда-то к определенному часу, некому докладывать, где и с кем я провожу время. Лежа на диване, я часами слушала плач крохотных скрипок в руках столь же крохотных музыкантов родом из Чиапаса, что в Мексике. Я прочитала все, написанное Мартином Лютером Кингом, и обнаружила в себе способность поверить в Бога, если кто-нибудь потрудился бы меня обратить. А к концу лета, буквально на пороге неизбежного возвращения в Америку — причины жить на родине всегда найдутся, верно? — я поняла, можно сказать, невзначай, что полюбила Стивена.