Читаем Дэниэл молчит полностью

Мы ехали на его вымазанном грязью синем «фольксвагене» в сторону Южного Уэльса, где давно присмотрели пляж, не облюбованный туристами и потому почти дикий и почти всегда пустой. Свободная рука Стивена лежала на моем колене, он самозабвенно подпевал Вэну Моррисону, а я смотрела на его профиль. И вдруг поняла, что люблю его всем сердцем, как любят очень близкого друга или члена семьи. У него был дар поднимать мне настроение; он приносил мне чай в постель и читал вслух смешные отрывки из книг, совсем как мой брат в детстве. Он оказался опытным туристом и знал, к примеру, как поставить палатку на ветру или приготовить плотный завтрак на одном-единственном крохотном газовом баллоне. Как-то на рынке Портобелло-роуд он купил несессер палисандрового дерева и собственными руками переделал его в патефон, эдакий пережиток музыкального прошлого, с компактными динамиками, уместившимися на подоконнике за кроватью. Даже после нескольких лет супружества его ласки в постели были так же продолжительны и бескорыстны, его руки так же нежны, как и неизменный благодарный завершающий поцелуй.

— Раз уж речь о сексе — как часто он случается? — спросил мой эскулап, занеся руку с карандашом над блокнотом.

— Не в этом дело. С сексом у меня проблем тоже нет.

Джейкоб вздохнул, покачал головой. Уронил карандаш на стол.

И все же в тот раз, на сеансе, номер которого обозначался астрономической цифрой, мы добрались до сути.

— Что меня пугает? — хлюпая носом, повторила я вопрос Джейкоба. Целый час в этом кабинете, минус шестьдесят пять фунтов из семейного бюджета, шестьдесят минут дорога туда и обратно, нестерпимая головная боль, а желанного рецепта как не было, так и нет… А я только и сделала, что нарыдалась. — Что меня пугает?

Джейкоб кивнул. Молча и без улыбки. В другое время я гадала бы, наверное, о чем думает психоаналитик на сеансах, где только и льются потоки слез. Но мне не до Джейкоба.

— С моим ребенком что-то не так! — Я вытолкнула слова из саднящего горла, сквозь слезы и сопли, превозмогая звон в ушах.

— Что именно? — осторожно уточнил Джейкоб.

Он ускользает от меня, мой малыш, вот что! Он будто потерялся или бродит где-то очень далеко, у кромки горизонта, даже когда он совсем рядом со мной, даже в моих объятиях. Не знаю, откуда у меня это чувство. Не знаю, как удержать сына. В этот самый миг где-то раздался первый крик новорожденного, и мир празднует его приход. Вокруг бушует весна: цветы, птичий гомон, мамы с младенцами. А меня все это лишь угнетает, и нет сил признаться даже самой себе.

— Я не знаю, что с ним не так!

Мои руки Дэниэл использовал как инвентарь — отгибал пальцы и прижимал ладонь к деревянному паровозику: катай! Он кружился на полу и падал, смеясь; он ходил и ходил вдоль забора сада, где его ножками уже вытоптана трава; он ничего не брал в рот, кроме молока с печеньем, и не выпускал из рук одну-единственную дурацкую игрушку.

— У него одна игрушка! Других не признает, будто его загипнотизировали.

— Какая?

Вопрос в духе Джейкоба, что я в нем и обожала. Не сказал ведь: «Ну так купите ему другую!» Знал прекрасно, что половина игрушечного магазина уже перекочевала к нам в дом.

— Паровоз.

Джейкоб задумался.

— У меня тоже были паровозики. И у моего сына. Рельсы, помнится, весь стол занимали. Мы с ним строили вокзал из коробок…

— В том-то все и дело! А у нас — никаких рельсов, никаких вокзалов, вообще ничего. Дэниэлу нужен только сам чертов паровоз.

— Вы показывали его невропатологу?

Невропатолог. Я ненавидела это слово и все, что с ним связано. Казалось, стоит лишь произнести «невропатолог» — и приговор подписан.

— Через две недели мы с ним идем к педиатру. Слух уже проверили. Ухо-горло-нос сказал, все в порядке.

— А точнее? — мягко настаивал Джейкоб.

И я описала прием у предыдущего доктора:

— Дэниэла посадили в комнату со звукоизоляцией, дали разноцветные кубики, чтобы построил башню, а вокруг него тем временем что-то шумело и вспыхивало. Потом сделали снимок внутреннего уха. Сказали, что со слухом все в порядке, забирайте домой.

Кивнув, Джейкоб поводил пальцем над усами, облизал губы кончиком розового языка: размышлял.

— И что дальше?

— Мы вернулись домой.