Читаем Декабристы полностью

«Знать и уметь, — писал он сыновьям, — две вещи часто совершенно разные: уменье и без знаний кой-как плетется своим путем на свете, а знание без уменья в действительной жизни — прежалкая и пресыщенная вещь».

Семнадцать лет спустя Анастасия Якушкина тяжело заболела. Мать ее отправила к друзьям Якушкина в Сибирь одно за другим три письма, чтобы подготовить его к печальной развязке. Но никто не осмелился сказать ему об этих письмах. Иван Якушкин бесконечно и глубоко любил свою жену…

В 1842 году он организовал в Ялуторовске мужскую школу, сам преподавал в ней, учил детей сибирских крестьян. В память жены организовал и вторую, женскую школу. Сам писал учебники, сам оплачивал учителей. Женская гимназия, созданная Якушкиным, была единственной образцовой гимназией во всей Западной Сибири.

В 1850 году, всего лишь за несколько лет до амнистии, жены декабристов встретились с осужденными петрашевцами. Это были молодые, полные энтузиазма члены кружка, созданного Петрашевским. Они выступали за республиканский строй, боролись против крепостничества, за революционное переустройство общества. Членом кружка был и 28-летний Федор Достоевский.

Достоевский уже тогда был известным писателем. Его книги «Бедные люди», «Неточка Незванова» и «Белые ночи» читали и в Сибири. Достоевский тяжело переживал свое заключение. День и ночь его мучили видения и воспоминания об эшафоте, о белых балахонах, в которые их одели по ритуалу мнимой смертной казни.

В тот страшный день Достоевский написал свое знаменитое письмо к брату Михаилу:

«Брат! Я не уныл и не пал духом. Жизнь везде жизнь, жизнь в нас самих, а не во внешнем. Подле меня будут люди, и быть человеком между людьми и остаться им навсегда в каких бы то ни было несчастьях, не уныхь и не пасть — вот в чем жизнь, в чем задача ее. Я осознал это… Но во мне осталось сердце и та же плоть и кровь, которая также может и любить, и страдать, и жалеть, и помнить, а это все-таки жизнь. Никогда еще таких обильных и здоровых запасов духовной жизни не кипело во мае, как теперь…»

Первой руку помощи петрашевцам протянула декабристка Наталья Фонвизина. Она увидела Петрашевскохо больным, в кандалах. Они встретились в тюрьме, в его камере. Фонвизина пережила тяжелые минуты при этой встрече. Петрашевскмй ей рассказал, что знал одного 25-летнего молодого человека, которого звали Димитрием Фонвизиным. Он был близок их политическому кружку… Но был тяжело болен, уже на пороге смерти. Это и спасло ею от ареста и тюрьмы.

Наталья Фонвизина слушала рассказ о собственном сыне! Он уже давно умер. Она плакала и слушала о живом юноше, о том, которого она уже не знала, который вырос и стал петрашевцем.

Наталья Фонвизина и Полина Анненкова встречались и с Достоевским. Единственная книга, которая была разрешена в тюрьме, — это Евангелие. Две декабристки подарили ему его, а в обложке книги спрятали деньги.

«Мы увидели этих великих страдалиц, — писал Достоевский, — добровольно последовавших за своими мужьями в Сибирь. Ни в чем не повинные, они в долгие двадцать пять лет перенесли все, что перенесли их осужденные мужья. Свидание продолжалось час Они благословили нас в новый путь».

Когда петрашевцев отправляли на кахоргу в Омск, Наталья Фонвизина и Полина Анненкова пошли попрощаться с ними. Было холодно, тридцать градусов мороза. Две женщины должны были встретить тюремные повозки на открытой дороге, в семи километрах от Тобольска. Там, от перекрестка, уходил большак на Омск.

Вокруг было тихо и пустынно. Обе женщины сошли со своих возков и стали прохаживаться, чтобы как-то согреться. Наконец послышались колокольчики тюремного транспорта. Из него вышли Достоевский и Дуров. Они были в грубых арестантских одеждах, на ногах кандалы. Им предстоял долгий путь — 600 верст до Омска.

— Не теряйте бодрости духа своего! — воскликнула на прощание Наталья Фонвизина, — О вас и там позаботятся добрые люди.

Достоевский писал брату:

«Ссыльные старого времени (т. е, не они, а жены их) заботились о нас как о родне. Что за чудные души, испытанные 25-летним горем и самоотвержением. Мы видели их мельком, ибо нас держали строго. Но они приносили нам пищу, одежду, утешали и ободряли нас».

Утверждали, что Наталья Фонвизина была прототипом Татьяны в «Евгении Онегине» Пушкина.

«Ваш друг Александр Сергеевич, — писала она Ивану Пущину, — как поэт, некогда прекрасно схватил мой характер, горячий, мечтательный и сосредоточенный в себе, и чудесно описал его проявления в сознательной жизни…»