Читаем Дар рыбака полностью

Смутившись, Дороти поспешно поднимается на ноги и укрывается шалью. Он выжидает на пороге, со свертком и горшочком в руках. Опершись о палку, Дороти надеется, что он спишет ее румянец на жар очага. Она не знает, как поступить. Пригласить его в дом? Но она ведь даже имени его не знает.

– Джозеф, – представляется он, словно читая ее мысли. – Я принес еды на случай, если вам все еще нездоровится.

Он улыбается – непринужденно широко, – и она вновь ощущает, что за его словами что-то кроется, некий вопрос, на который она пока не знает ответа.

– Не стоило так утруждаться, – отвечает она, и проклинает формальную холодность в собственном голосе.

– Ничего особенного, просто каллен скинк [2], я сам себе варил. Поэтому мне вовсе не трудно.

Дороти становится неловко, что она себе навоображала – чего? Будто бы он в ней заинтересован? Застигнутая врасплох, Дороти чопорно кивает.

– Разумеется. Что ж, благодарю вас, но все же не стоило.

– Куда вам его перелить?

Он заходит в комнату и, заприметив на крюке кастрюлю, спрашивает:

– Вот сюда?

Дороти кивает, и он опустошает свой котелок. Надо бы предложить ему чай, но Дороти просто не в силах. Сверток он кладет рядом с кастрюлей на стол.

– Тут еще остатки пикши – я ее разделал на филе. Как ваша лодыжка?

– Лучше, гораздо лучше, – лжет Дороти.

Движет ею нелепый страх – вдруг он попросит показать лодыжку, либо попросит Дороти сесть, а сам встанет на колени, придерживая ее ногу руками.

Но Джозеф лишь кивает.

– Что ж, пользуйтесь тростью, сколько потребуется.

Он оглядывает комнату.

– В окна будет задувать – я переговорю на этот счет с настоятелем.

И он уже опять стоит на пороге.

– Постарайтесь не нагружать ногу, мисс Эйткен. Дороти, – помедлив, тихо добавляет он, будто никто до этого не называл ее по имени, и уходит, не успевает Дороти его поблагодарить.

Джозеф свое слово держит. Дороти даже нравится, что сквозь неплотно затворявшиеся окна в дом проникает свежий морской ветерок и сладковатый запах утесника, однако настоятель говорит, что раз уж домик числится за школой, а школа числится за церковью, то он пришлет кого-нибудь починить рамы. И так выходит, что на утро следующей субботы, когда с блеклого неба моросит серенький дождик, она отворяет дверь и на пороге вновь стоит Джозеф.

Дороти плотно запахивает кардиган и, пригласив рыбака в дом, старательно вспоминает, как глупо чувствовала себя в прошлый раз, и подавляет всплеск радостного смятения. Она ставит чайник на печную приступку и, глядя в окно, пытается поддержать разговор.

– Так откуда вы приехали?

Обернув руку ветошью, Дороти снимает чайник с плиты и заливает листья кипятком, чтобы они настоялись.

«Не обращай внимания на мужские ухаживания», – говорила ей мать, и, видит бог, раз уж опрятные и белолицые мужчины из церкви ей не ровня, то уж рыбак с обветренным смуглым лицом и мягким взглядом ей и подавно не пара.

– Из Эдинбурга, – отвечает она и ставит на стол одну чашку.

– Так у нас, наверное, по-вашему, все шиворот навыворот?

Она неопределенно хмыкает – ни да, ни нет, но скорее да, и проверяет, заварился ли чай.

Джозеф бросает взгляд на сиротливо стоящую на столе чашку.

– Вы не составите мне компанию?

От его внезапной прямолинейности щеки у Дороти вспыхивают, и она, не оборачиваясь, отвечает:

– Нет. Нет, спасибо.

После чего наливает в кувшин молока и ставит его на стол. И хотя ее с самого детства учили соблюдать безукоризненную вежливость, Дороти приносит неожиданное удовольствие ответить чуть ли не грубо.

Рамы нужно будет заменить: от халатного обращения они все разбухли, а изнутри даже начали гнить. «Дело явно не на пять минут», – отмечает он перед уходом и отодвигает чашку; сейчас ему пора на другую работу, но на будущей неделе в субботу он снова придет, и Дороти кивает, ощутив, как что-то внутри всколыхнулось, но тут с досадой понимает, что обрадовалась их будущей встрече.

И еще сильней досадует на себя, когда в назначенный день сознает, что ждет заветного стука в дверь. На ней сегодня синее платье, самую малость сточенное у талии. Дороти оглаживает складки на бедрах, и ей нравится, как оно смотрится, но в ушах вдруг раздается голос матери: «Вообразила из себя невесть что». Это мать подловила ее за самолюбованием перед зеркалом, когда она только пришила на платье кружевной воротничок, подарок от тети, по случаю школьного бала. Когда же Дороти опять его достала, воротничка уже не было, и разрыв у горловины служил свидетельством ярости, с которой кружево сорвали с платья.

Грех тщеславия.

Дороти нарочно переодевается в другое платье и закалывает волосы в пучок, хотя и оставляет выпроставшийся локон у щеки, делая вид, будто ей уже некогда с этим возиться.