Читаем Дар милосердия полностью

Побывав на Небесах, Ларри решил, что хватит с него постановок, но те повторялись снова и снова. Бесконечные скитания, возвращения, в коротких антрактах — потоки бессмысленной поэзии, ненадолго примирявшие Карен с цивилизацией. И, наверное, в тысячный раз он гадал, почему так упорствует, почему не отпустит жену с миром, не даст, по ее же словам:

Лес в стиле Карен внезапно закончился. За ним поднимался высоко в небо прелестный зеленый холм — тоже в стиле Карен. Утопая по колено в густой траве, Ларри медленно вскарабкался наверх — туда, где сияли на солнце белые постройки Миссии. Чуть поодаль, на крохотном кладбище, виднелась свежая могила. Каким-то странным чутьем он вдруг понял, что банальный сюжет его пьесы изменился. Занавес упал навсегда.

Ларри стоял у могилы, когда из часовни показалась Матерь Миссии — сухопарая старуха с выцветшими, глубоко посаженными глазами под темными бровями, в традиционном золотистом плаще; на лбу переливается священный Уран-235, символ галактической церкви.

— Твоя жена? — спросила она, вставая рядом.

— Да, — просто ответил Ларри. Горизонт заполонила пустота, грозящая поглотить леса и озера Мизерос д’н Гедо.

— Она говорила о тебе. Ждала, что появишься.

— Как она умерла?

— И чего ей тут не жилось, — укоризненно вздохнула старуха. — Работала бы за кров и еду, но нет — лень было. Все время проводила в лесу, бродила, мечтала…

— Достаточно, — перебил Ларри. — От чего она умерла?

— От голода. Сперва поселилась в деревне, а, когда деньги закончились, местные отказались ее кормить… — Матерь пристально взглянула на Ларри. — Нельзя же их винить за это?

— Конечно, нет, — заверил Ларри. Пустота стремительно надвигалась, он чувствовал ее ледяное дыхание…

— Вот и покойная зла на них не держала. Так и сказала перед смертью: «Отец, прости их». Не понимаю, правда, при чем тут ее отец.

Ларри лишь покачал головой и снова взглянул на могильный холмик, усыпанный свежими лесными цветами.

— Красивые цветы. Вы положили?

Впалые щеки старухи вспыхнули. Уран на лбу воинственно засверкал.

— Да… По традиции не принято, но… — Потупившись, она устремила взор на могилу. — В толк не возьму, почему она не осталась в Миссии. Работала бы за еду, особо не напрягаясь. Ну чем ее не устраивало? Так нет, дался ей этот лес!

— Карен была не такая, как мы, — пробормотал Ларри, глядя поверх головы настоятельницы на металлическую сферу часовни, увенчанную эмблемой атома — сверкающей, точно звезда.

Каково Карен покоиться на языческом кладбище? Она не признавала галактическую церковь, верила в дремучую, вымирающую религию, где чтили непостижимого Бога, призывающего выбрасывать банкноты на ветер.

Впрочем, неважно, какое кладбище. Главное, где оно. Этот холм, кристально-чистое небо, лес, озера, плавно убегающие вдаль, — идеальнее места для Карен не сыскать…

Пустота была уже совсем близко, но Ларри вдруг осознал, что не готов принять это. Рано.

— Спасибо, что пытались ей помочь, — сказал он к старухе и осекся, увидев в тусклых глазах слезы. Круто развернувшись, Ларри поспешил обратно.

И на склоне холма, и в лесу пустота следовала по пятам. Бурный ручей вывел его к деревне, сквозь зеленую листву уже виднелись розовые сферы домов…

У «своего» домика Ларри задержался, чтобы забрать вещи, и решительно двинулся вниз по улице. Пустота не отставала.

Уже на полпути к берегу за спиной послышался пронзительный крик вождя:

— Стой! Погоди!

Ларри остановился, и тут пустота настигла его.

От быстрого бега вождь запыхался, детская мордашка раскраснелась, несуразный чуб воинственно топорщился. Сейчас коротышка походил на юного бейсболиста, которому арбитр не засчитал удар.

— Ты не сказал, что красивая леди с Земли — твоя жена! — Вождь с трудом переводил дух. — Она задолжала за день, плати! — Выпалив последнюю фразу, он привычно забубнил: — Таково распоряжение правительства… будь на то моя воля, я бы ничего не брал…

Пустота заполонила собой все вокруг. Ларри признал наконец суровую истину: как ни старайся, ему больше не найти Карен, никогда и ни за что. И без этих поисков, ставших неотъемлемой частью его бытия, жизнь теряла всякий смысл. Горечь утраты разбила вдребезги старые ценности, и горящий хаос, бывший когда-то несокрушимой системой, сияющим клинком прорезала ледяная мысль: «Они уморили ее! Эти бездельники возятся с допотопными игрушками, купленными у нас, считают банкноты, которые научились от нас ценить, а сами не могли подать человеку корку хлеба…»

— … постыдна для меня, но закон есть закон, — закончил карлик.