Читаем Что вдруг полностью

Что вдруг

«За отряд улетевших уток, / за сквозной поход облаков / мне хотелось отдать кому-то / золотые глаза веков…» (Н.Асеев)³⁹.

Николай Степанов:

«Двух бокалов влюбленный звон / Тушит музыка менуэта. / Это празднует Трианон / День Марии Антуанетты» (М.Светлов)⁴⁰.

Вячеслав Завалишин:

«В рыжих травах гадюки головка / Промелькнула, как быстрый укол, / Я рукой загорелой винтовку / На вечернее небо навел» (Н.Тихонов); «Я любил ветер верхних палуб, / Ремесло пушкаря, / Уличные скандалы / И двадцать пятое октября» (И. Эренбург); «Мы в походе не спим недели, / Извелись от гнилой воды; / Наши волосы поседели / От своей и чужой беды» (А.Сурков)⁴¹.

Николай Вильям-Вильмонт:

«Середина нынешнего века, / Втиснутая в ямбы и гранит / Жесткими руками человека / Что-то первобытное хранит» (А. Межиров)⁴².

Последний случай снова сплетает поэтику и политику, когда примстившееся сходство «интонации», тематические якобы переклички (включающие полемику) и другие сближения обладают зловещей силой и заставляют доброжелателей выгораживать тех, кто запятнан реминисценцией. Так было, когда тень «Моих читателей» упала на стихи безупречно-советского Виктора Гусева:

Я был в Самарканде, я Волгу видел,Я по небу мчался средь жутких стихий.Работал в газетах полков и дивизий,На канонерках читал стихи.Я в краснофлотском играл джаз-банде.Я в шахты спускался, взлетал наверхИ всюду: в Свердловске, в Кузнецке, в Коканде,Я был как поэт и как свой человек.В шинели, в шубе, в бухарском халате,У южных пустынь и у северных льдинВстречал меня друг, однокашник-читатель,Суровой и честной руки гражданин.И хоть не отмечен я славой и стажем,Я видел: он знает, чем я дышу.И любит за каждую песню и дажеЗа ту, что я завтра ему напишу.

При чтении этих стихов Гусева приходят на память стихи певца русского империализма, Гумилева, написанные на «аналогичную тему». В данном случае не важно, задавался ли Гусев целью противопоставить немощной теме, развернутой предельно себялюбивым певцом русского фашизма, великую тему нашей жизни, нашей гордости и нашей славы, или он этой целью не задавался. Важно то, что это противопоставление получилось. Тема у Гумилева – бледная, немощная, несмотря на все попытки оживить ее. Тема Гусева – яркая, красочная тема. Мы не говорим здесь о качестве талантов. Но мы должны сказать, почему бесцветна, нежизненна тема у Гумилева и почему многоцветна, полнокровна тема у Гусева. У Гумилева тема бесцветна потому, что отражает идеологию квасного националистического хвастовства тем, что он тоже на канонерках читал стихи⁴³.

В этом случае пришлось целую статью посвятить неуместности самого совместного называния двух имен⁴⁴.

Таким образом, не только цепкой или рассеянной памятью стихотворцев, не только солидаризирующимися и полемизирующими, но и усилиями этих (и целого ряда других) «вычитывающих» в русской и советской поэзии (как в поэзии после Гумилева, так и в поэзии до него⁴⁵) создавался некий обширный «quasi-гумилевский текст».

Впервые: Natales grate numeras? Сборник статей к 60-летию Г.А. Левинтона. СПб., 2008. С. 548–560.