Читаем Четверо со «Сринагара» полностью

Он ухмыльнулся. На этот раз это выглядело естественно, напоминая ухмылку волка, собирающегося вонзить зубы в жирную баранью ногу. Возможно, он предположил, что я играю ему на руку, подсовывая ему подходящую лазейку, потому что он, словно эхо, подхватил мои слова:

— Ну, разумеется, пьян! Немного переложил за воротник, э? Вот и двоилось все в глазах, верно, Скотт? Хе-хе! Это мне нравится. Вот держите!

Он толкнул мне через стол коричневый пакет.

Подхватив его, я с безразличным видом спросил:

— Просто ради любопытства: кто был тот четвертый, который мне померещился? Высокий седой мужчина. Довольно представительный тип!

Он покачал головой:

— Только я и Наварро!

Я посмотрел на пакет. На лицевой стороне его было написано мое имя и мой адрес в Спартанском отеле.

— Разверните, Скотт, это ваше. Я не ожидал вашего визита, поэтому приготовился переслать вам это по почте. Собирался позвонить вам и объяснить, в чем дело, если вы сами не догадаетесь. Но мне кажется, идея вам понятна?

Я разорвал обертку. Внутри был бумажник, добротный красивый бумажник ручной работы, довольно дорогой на вид. Он должен был стоить никак не меньше пяти тысяч тридцати или пяти тысяч сорока долларов.

Потому что в бумажнике лежали пятьдесят новеньких хрустящих стодолларовых бумажек. Я развернул их веером и наскоро пересчитал. Кажется, ровно пятьдесят.

И верно, потому что Госс сказал:

— Все правильно! Пять «Джи». Только за то, что вы мне нравитесь!

Да, потому, что ему нравится, когда я считаю только до двух! Я сложил деньги обратно в бумажник, положил его аккуратно на стол и медленно передвинул его обратно.

— Простите, капитан. Я никогда не бываю настолько пьян!

Это было последней каплей, переполнившей чашу его терпения. Это было то, что сорвало маску любезности с его лица, стерло фальшивую приветливую улыбку и показало мне капитана Роберта Госса таким, каким он был на самом деле.

Никто бы не подумал, что такое отвислое лицо может внезапно окаменеть и превратиться в жесткий гранит. Это было похоже на то, как склоны гор, поросшие зеленой травой, нежными цветочками и кудрявыми деревьями летом превращаются в холодные, угрюмые и мрачные стремнины зимой, с глубокими ущельями, насквозь продуваемыми ледяным ветром. Только для этой перемены требовались не месяцы, она произошла мгновенно. Углы его рта и глаз, складки по обеим сторонам носа и отвислые щеки остались такими же, как и прежде, но теперь они казались вырезанными в камне стальным резцом.

Он не повысил голос. Он не пошевельнул ни одним мускулом. Но слова, которые он произносил, срывались с его губ с такой холодной и зловещей беспощадностью, были настолько гнусны и омерзительны, словно он жевал каждое слово и выплевывал его мне в лицо, как сгустки мокроты.

— Тогда этот день будет днем твоей смерти, Скотт, — он долго молчал, не сводя с меня своих прикрытых тяжелыми веками глаз. — Возьми это, и мы забудем все, что было между нами. Второго шанса не будет! Возьми это!

Я подождал, пока тяжелое молчание между нами не дорастет до своего апогея, затем сказал:

— Я, наконец, сообразил, что с вами происходит, капитан. Вы нуждаетесь з хорошей клизме!

Я было подумал на мгновение, что он намеревается доказать мне ошибочность моего диагноза прямо здесь, на мостике. Я подумал, что его, пожалуй, хватит апоплексический удар вследствие кровоизлияния в мозг. Его губы отвалились от зубов, глаза выпучились так, словно его мозг взорвался, и он весь конвульсивно затрясся. Он пытался заговорить, но сначала был не в состоянии произнести ни слова. Затем он грохнул кулаком по столу и начал медленно подниматься со стула с глазами, дикими от злобы, потрясения и ненависти. И когда он поднялся, слова полились потоком.

Он начал с обычного: «Ты, гнусный ублюдок! Вшивая, вонючая куча...» — и пошел, и пошел, строя на этом почти спокойном начале целые гекатомбы сравнений, достигая вершин недюжинного мастерства и почти виртуозного крещендо. Я дважды просил его перестать. Я дважды предупреждал его. Мне не хотелось с ним связываться. Мне вообще ничего не хотелось, кроме как находиться на расстоянии пятидесяти миль от «Сринагара». Я узнал все, что хотел, я уже завяз здесь так глубоко, что дальше уже некуда! Можно было еще попытаться копать себе яму на дне.

Но он не перестал. Возможно, он даже не расслышал меня сначала. Он высился передо мной гигантской огнедышащей горой, и я в последний раз предложил ему стоять на месте и заткнуть свою поганую пасть. Может быть, я иногда пользуюсь не совсем деликатными выражениями, но я всегда достаточно ясно излагаю свои мысли. Я достиг своей цели: он меня услышал.

Но вместо того, чтобы успокоиться, он прочистил горло, издав глубокий харкающий звук, скривил лицо, втянул щеки и надулся, как кузнечный мех.

Этот бешеный гиппопотам собирался плюнуть мне в лицо!

Если он это и сделал, то он плюнул на мой кулак. Я тут же врезал ему по физиономии.