Читаем Черный лед полностью

Стокгольмский синдром, с сожалением напомнила она себе. С фактами ничего не поделаешь. Ей ведь даже не нравился этот мужчина. Просто пока она вынуждена с ним оставаться, но, как только вернется домой, все станет на свои места, и ее кратковременное влечение растает, унося с собой изрядную долю неприязни к самой себе.

Впрочем, откуда неприязнь? Ведь нельзя же отрицать, что человек, называющий себя Бастьеном Туссеном, физически привлекателен. И нельзя отрицать, что он спас ей жизнь, к тому же наверняка не единожды, и она обязана быть ему благодарной.

Об этом ей совсем не хотелось думать. Ей вообще ни о чем не хотелось думать — ни о мужчине, лежащем рядом с ней, ни о Сильвии, ни о людях, которые сидели вокруг огромного стола и притворялись, будто говорят о торговле продуктами. Надо думать про снег. Пушистый белый снег, в полной тишине окутавший город покровом, белыми хлопьями летящий на землю, засыпая железные дороги, аэропорты, отрезая пути и оставляя ее в руках убийцы…

— Прекрати об этом думать.

Бастьен не сделал ни малейшего движения, ритм его дыхания не изменился, но его спокойный голос взрезал тишину, точно осколок стекла.

Хлоя откатилась от него, прижалась к стене как можно теснее. И все равно у нее на этой узкой кровати никак не получалось не касаться его длинного худощавого тела.

— Я думала, ты спал.

— Я и спал. Пока ты не проснулась.

— Не говори ерунды, я даже не сдвинулась. Я открыла глаза, только и всего. Не пытайся мне внушить, что я разбудила тебя шелестом ресниц.

Ее тихий язвительный голос отталкивал его, как не могло оттолкнуть тело.

— Нет. — Он ответил таким же тихим сонным голосом, но ее это не обмануло. — Как только ты начинаешь думать, твоя кровь начинает бежать быстрее. Я слышу, как ускоряется твое сердцебиение, как бьется пульс. Даже если ты не напрягаешь ни единый мускул.

— Ты что, экстрасенс? «Особенный»? — саркастически поинтересовалась она.

— Не понял?

И действительно — он ведь не смотрит кино, откуда он может знать название американского фильма? Он умеет считать пульс и определять скорость сердцебиения, но не смотрит ни сериалов, ни ток-шоу. Может быть, он вообще никогда не смотрит телевизор. Это бы ее не удивило. Он ведь сказал, что никогда не ходил в кинотеатры.

Но вот что ее действительно удивило — так это то, что, даже повернувшись к нему спиной, она по-прежнему остро ощущала его присутствие. Она по-прежнему совершенно иррационально тянулась к нему. Только это не могло привести ни к чему, кроме расстройства и разочарования.

— Который час?

— День на дворе, — ответил он. Затем отодвинулся от нее и встал с кровати. Она вздохнула, ощутив нечто, что про себя назвала облегчением.

— И что мы станем теперь делать? Выйдем на двор и будем лепить снеговиков? Мне кажется, моя одежда для этого не подходит. — Да, она сумела подпустить достаточно холода в голос. Он не должен ни на мгновение заподозрить, какая буря бушует в ней.

Бастьен зажег свечи. Его лицо обметала легкая тень — на подбородке и щеках показалась щетина, и это ее странно взволновало. Все время, сколько продолжалось их бегство, он выглядел безукоризненно ухоженным, даже когда убивал кого-нибудь или просиживал целую ночь на полу, попивая вино.

Его длинные волосы растрепались и в беспорядке упали на лоб; вид у него был помятый и удивительно человеческий. И это встревожило Хлою еще больше.

— Должно быть, я мешаю твоей личной жизни, — вдруг сказала она совершенно неожиданно для себя, не успев прикусить язык.

Бастьен как раз рассматривал остатки еды, прикидывая, что делать с хлебом и апельсинами. Он повернулся и уставился на нее со странным выражением во взгляде темных непроницаемых глаз.

— О чем ты говоришь?

— Ну ты вроде как исчез вместе со мной. Разве у тебя нет кого-то, кто сейчас гадает, куда ты пропал? — С каждым словом она запутывалась все больше, но остановиться уже не могла. Вечная ее беда — она слишком много болтает, выругала себя Хлоя.

— Кого-то?

— И незачем повторять, как попугай, все, что я скажу. — Она разозлилась и растерялась одновременно. — Я говорю о человеке, значимом для тебя. О человеке, с которым ты живешь…

— Так ты говоришь о мужчине? — Он рубанул наотмашь то, что она хотела высказать обиняком, и выглядел при этом чересчур, на ее взгляд, изумленным. — Ты решила, что я голубой?

— Я пыталась сказать об этом как-нибудь осторожно, — призналась она, уже не скрывая своего раздражения. — Просто очень на то похоже.

— Почему «на то похоже»?

Вот бы выхватить у него нож и отрезать себе язык, жалобно подумала Хлоя. Как вообще можно было умудриться заговорить об этом? Почему она просто не заткнулась с самого начала?

— Все в порядке, Хлоя, — сказал Бастьен, когда она так и не смогла ответить. — Ты сочла меня голубым, потому что я не захотел тебя трахнуть. Так ведь?

Она падала все глубже и глубже; его намеренная грубость заставила ее лицо вспыхнуть ярким румянцем.

— Я на это и не рассчитывала.