Читаем Чернильная кровь полностью

Внешний двор в это утро словно вымер. Лишь валявшиеся там и сям засохшие ветки и раздавленные пироги напоминали об отгремевшем празднике. Слуги, гончары, конюшие давно вернулись к своим обычным занятиям, и все же внутри стен царила гнетущая тишина. Стража пропустила их без единого слова, узнав Фенолио. Во внутреннем дворе им попалась навстречу группа мужчин в серых одеждах.

— Цирюльники! — пробормотал Фенолио, озабоченно глядя им вслед. — Их тут столько, что они могут насмерть залечить целую дюжину больных. Ничего доброго это, конечно, не предвещает.

Слуга, встретивший Фенолио у дверей тронного зала, был бледен и, похоже, всю ночь не спал.

— Жирный Герцог, — тихо сказал он Фенолио, — слег в постель еще во время праздника, устроенного для внука, и с тех пор не вставал. Он не ест и не пьет и послал гонца к каменотесу, который работает над его саркофагом, чтобы тот поторопился.

К Виоланте их все же пропустили. Жирный Герцог не желал видеть ни невестку, ни внука. Цирюльников он тоже отослал. С ним оставался лишь Туллио, его паж с мохнатым лицом.

— Она снова там, куда ей запрещено входить! — Слуга говорил шепотом, как будто больной повелитель мог услышать его из своих покоев.

На каждом углу в бесконечных коридорах замка на них глядели с высокого постамента статуи Козимо. Эти мраморные глаза внушали Мегги еще больший страх с тех пор, как Фенолио посвятил ее в свои замыслы.

— Тут все каменные фигуры на одно лицо! — шепнул ей Фарид, но не успела Мегги объяснить ему, в чем дело, как слуга жестом пригласил их подняться по винтовой лестнице.

— Что, Бальбулус по-прежнему дорого берет за то, что пускает Виоланту в библиотеку? — тихо спросил Фенолио, когда их вожатый остановился у двери с латунной табличкой.

— Бедняжка уже отдала ему почти все свои украшения, — прошептал в ответ слуга. — Чему тут удивляться? Он ведь жил раньше во Дворце Ночи. Все, кто родом с той стороны Чащи, отличаются алчностью, это каждый ребенок знает. Все, кроме нашей госпожи.

— Войдите! — откликнулся на его стук недовольный голос.

В помещении, куда они вошли, было так светло после всех этих темных коридоров и лестниц, что Мегги невольно зажмурилась. Дневной свет падал из высокого окна на ряд пюпитров, украшенных драгоценной резьбой. Человек, стоявший перед самым высоким пюпитром, был ни молод, ни стар, с черными волосами и карими глазами, глядевшими на них не особенно приветливо.

— А, Чернильный Шелкопряд! — сказал он, недовольно откладывая в сторону заячью лапку.

Мегги знала, для чего она, Мо ей это много раз объяснял. Пергамент становится мягким, если потереть его заячьей лапкой. А еще тут были краски, названия которых она всегда просила Мо повторить. «Скажи еще раз! — Сколько раз Мегги донимала его этой просьбой, потому что ее завораживали эти звуки: золотистая охра, ляпис-лазурь, фиолет, малахитовая зелень. — Почему они до сих пор такие яркие, Мо? — спрашивала она. — Им ведь уже столько лет! Из чего они сделаны?» И Мо объяснял ей — рассказывал, как делали все эти чудесные краски, которые и через сотни лет сияли так, будто их украли у радуги, потому что книжные страницы защищали краски от света и воздуха. Он говорил, что для малахитовой зелени растертые цветы дикого ириса смешивали с желтой окисью свинца, что красную краску добывали из пурпурных улиток и вшей… Сколько раз они рассматривали вместе миниатюры в какой-нибудь драгоценной рукописи, которую Мо очищал от грязи веков. «Ты только посмотри на эти завитушки, Мегги! — говорил он ей. — Представляешь, какую тонкую кисть или перо надо иметь, чтобы выписать такое?» Он часто горевал о том, что сейчас уже никто не умеет делать такие вещи. И вот она видит их собственными глазами: перья, тонкие, как волосок, крошечные кисточки — целую связку в блестящем глиняном кувшине, кисточки, которыми можно изобразить на пергаменте или бумаге цветы и лица величиной с булавочную головку, предварительно увлажнив писчий материал гуммиарабиком, чтобы краска лучше держалась. У нее чесались руки вытащить из связки одну кисточку и прихватить с собой для Мо. «Хотя бы ради этого ему стоило пойти со мной! — думала Мегги. — Чтобы попасть в эту комнату».

Мастерская художника, украшающего книги, миниатюриста, «иллюминатора»… Мир Фенолио приобрел в ее глазах двойное, тройное очарование. «Элинор дала бы разрезать себя на куски, чтобы здесь оказаться», — подумала Мегги и хотела уже подойти к пюпитру, чтобы рассмотреть все получше: кисти, краски, пергамент, но Фенолио ее удержал:

— Бальбулус! — Он изобразил что-то вроде поклона. — Как поживаете, высокочтимый мастер?

В его голосе явно слышалась насмешка.

— Чернильный Шелкопряд пришел к госпоже Виоланте, — пояснил слуга.

Бальбулус указал на дверь позади себя.