Читаем Через семь лет полностью

Пока шли к метро «Октябрьская», Валька успел рассказать истории Лены, Светы и Алевтины, но пока ни словом не обмолвился ни про ночную погоню, ни про крапиву, ни про Дашу.

Лешка, не произнося ни слова, слушал как завороженный, забыв обо всем на свете. И только когда пришли в кафе и заказали знаменитые блинчики и горячий шоколад, он впервые открыл рот:

– Когда это все было?

– Этим летом, на шабашке.

– Ты так про них рассказывал, что я каждую, как живую, увидел. Почему я вечно знакомлюсь не с теми? Я этих твоих подруг уже почти люблю. Жаль, на живых посмотреть нельзя.

– Почему нельзя, ты их всех зимой увидишь, а я вас познакомлю, – и в ответ на удивленный Лешкин взгляд пояснил, – мы работали на нашей Дмитровской базе, а девчонки эти – «поварешки» из тамошней столовой, и ты их точно увидишь, потому что зимой мы там будем на практике.

– Слушай, – Шелепин заерзал на стуле, – отец весной дачу купил под Дубной. Мы, как из Анапы вернулись, каждый выходной там были – в порядок ее приводили. Это что же получается, я все лето мимо вас по Дмитровке катался?

– Выходит, что так.

– Ну давай, продолжай, ты сказал, что их четверо, а я пока только про троих слышал. Четвертая – это та самая, да?

Чибисов кивнул и, под блинчики со сладкой начинкой и горячий шоколад, продолжил рассказ. Когда же он закончил, Лешка покрутил головой и, несколько раз глубоко затянувшись табачным дымом, выдохнул:

– Да она просто ведьма… в хорошем смысле слова. И просить она тебя могла о чем угодно, имела право. Представляю, чего она натерпелась, приводя тебя в чувство.

Глаза, говоришь, зеленые? Она рыжая?

– Нет, – ответил Валька, – волосы пшеничные с рыжинкой, а веснушек почти нет, но кожа очень светлая. Ну что, пойдем.

– Да подожди ты, – и Лешка, перехватив официанта, что-то сказал ему на ухо, – за такие рассказы платить надо.

– Что ты еще придумал, какая плата?

– Всего только кофе с ликером, и это точно за мой счет, я тебе должен.

– Да за что хоть? Не придумывай! Я плачу за себя сам.

– За блинчики и шоколад плати, а это мое. Ну не спорь с младшими, тиран. Деньги все равно не мои, а папины, не обеднеет от двух чашек кофе, а если я скажу, что на тебя потратил, так он и еще подкинет. Ты же знаешь, все мои тебя любят – ты такой положительный и так правильно на меня влияешь!

– Трепло ты, Шаляпин, – проворчал Чибисов, называя Лешку студенческим прозвищем, но на самом деле ему было приятно услышать похвалу его родителей.

– А если серьезно, так неужели ты не понял, что действительно ответил на все мои вопросы. Я теперь точно знаю, как себя вести с моей новой знакомой. Во-первых, ее нужно понять…

Лешка говорил еще что-то, но Чибисов его не слышал. Воспоминания о недавних событиях нахлынули на него и увлекли в водоворот сладкой муки. Он не все рассказал Лешке. Умолчал о том, например, как они ворвались в душ, когда его зеленоглазая нимфа танцевала и пела под струями воды. И еще об одной ночи он умолчал – это было слишком личное, касалось не его одного, да и не пристало о подобных вещах рассказывать даже близким друзьям. ЭТО принадлежало только двоим.

Они выгнали стены корпуса под крышу и сложили внутренние перегородки. Официальная работа сделана. Можно было ехать домой. Только куда домой? Если под домом понимать Москву, то «домой» означало – в ту же пустую общагу. Посовещавшись, дружно решили остаться и «дошабашить» (термин ввел Кашира) до конца августа.

Тимофей позвонил в институт и им разрешили остаться в общежитии. Кроме того, товарищ, ответственный за строительство корпуса, так обрадовался, что они раньше срока управились с работой, что можно перекрыть крышу уже летом, а уже под крышей спокойно заниматься отделочными работами, что пообещал закрыть договор с ними только в конце августа.

Шабашки подворачивались одна за другой, не каждый день нужны были все, деньги у них были, так что жизнь потянулась хоть и трудовая, но не суетная. Если кому-то нужно было в Москву, он мог спокойно ехать и на день, и на два, и на три. Отсутствовать дольше трех дней никто себе не позволял – заработанные деньги шли в общий котел. Чаще других, понятное дело, отлучались Аркадий и Ремизов.

Для Вальки и Даши наступили золотые дни. Все свободное время они старались проводить вдвоем. Им больше никто не был нужен. Зеленоглазая фея жадно впитывала в себя все, что рассказывал ее друг, учитель и повелитель, а по ночам, крепко обняв подушку, плакала и корила себя за свой боязливый характер, который не позволил ей начать в открытую встречаться с Чибисовым раньше. Причем рыдала иногда так, что соседки по комнате донесли Алевтине (из лучших побуждений, конечно). После чего страдалица была вызвана на «ковер», заключена в объятия, расцелована в мокрый нос и покрасневшие глаза и допрошена с пристрастием, нежным, правда, и сочувственным:

– И что ты девчонкам по ночам спать не даешь? – Алевтина держала ее на коленях, как ребенка, и ласково перебирала нежные завитки волос у висков.