Читаем Человек маркизы полностью

За несколько недель он продал больше, чем за все предыдущие четырнадцать лет, что колесил по Рурскому бассейну. Поскольку он отмечал булавкой каждую продажу на карте в своём складе, скоро пришлось докупать новые булавки. Он едва не впал в состояние, близкое к стрессу, тем более что Лютц, Ахим и Октопус постоянно требовали от него выставить на круг угощение. Он не мог и не хотел отказаться, но в многочисленных пари быстро отыгрывал своё назад. Поскольку сам не пил, он никогда не впадал в эйфорию и делал ставку только тогда, когда точно был уверен в выигрыше. Сорок евро от Лютца за то, что Австралия не была федеральным штатом США. Двадцать евро от Ахима, потому что последний, конечно, никак не смог выдержать шесть минут не дыша. Тридцать пять евро опять же от Лютца, который утверждал, что полосы дорожной зебры так называются потому, что в колониальные времена действительно изготавливались из шкур намибийских зебр. В этом якобы участвовал его собственный дед в дубильне фабрики полос зебры в Бохольте. И рано потом умер. А виной всему были химикалии и шкуры зебр, от природы ядовитые. Но это утверждение было опровергнуто при помощи энциклопедии Брокгауза, из которой у Рональда было по крайней мере три тома, и среди них по случайности оказался том с буквой «З». Лютц потом жаловался, что Брокгауз ничего не знал о дубильне полос зебры, а ещё могло быть такое, что фабрика находилась вовсе не в Бохольте, а в Боркене. Или в Боттропе.

К этому времени мы с отцом уже приобрели верное чутьё к тому, в какой местности можно поживиться. И мы отыгрывали наши номера уже настолько отработанно, что нас действительно трудно было бы разоблачить. Конечно, был один-другой клиент, который нам не верил или самое позднее при монтаже указывал на то, что мы его слегка провели насчёт опасности меланина. Но они не чувствовали себя при этом жертвами – скорее уговорёнными. И в конце концов соглашались с тем, что товар в порядке, а наши намерения были вполне честными. Тем более пожизненная гарантия. Поэтому один день в неделю Папен отводил на гарантийное обслуживание, чтобы ремонтировать установленные маркизы и регулировать точность работы механизма.

Мой отец заключал теперь договоры и без моего сопровождения. В такие дни я хотела остаться с Аликом на его площадке с металлоломом, в посёлке, на тренировочной площадке MSV или отдохнуть на нашем пляже. Великодушный Рональд Папен, полные карманы денег и полное сердце любви, приглашал нас почти каждый день после работы в кафе-мороженое «Венеция». Одна вазочка мороженого за другой исчезали в наших горячих телах. Ему нравилось сидеть между мной и Аликом и слушать, что нас волновало. Если я рассказывала, что на «Евровидении» произошёл обман, потому что греческая денежная премия победителя была не так хороша, а немец занял последнее место, Рональд поднимал брови или качал головой как сомневающийся. Он вообще понятия не имел об этих вещах, но говорил очень сочувственные вещи, такие как: «Ну надо же, подумать только» или «М-да, это и правда жаль». Или своё обычное «неслыханное дело». Потом зачерпывал ложечкой мороженое, облизывал губы и говорил: «Опять совершенно волшебно». Он всегда заказывал что-то другое, как будто первооткрывательством такого рода мог заместить несостоявшиеся туры по миру. Изучением меню «Венеции» он компенсировал свою потребность в приключениях и путешествиях. По крайней мере, так мне тогда казалось. И мне нравилось, как он ел мороженое: на каждую горку в своей ложечке он сперва посмотрит, прежде чем сунуть её в рот, как будто хочет взглядом отделить мороженое от ложечки. Он иногда был как ребёнок, который то и дело пробует что-нибудь впервые. Или как очень старый господин, который с каждым кусочком вспоминает давно минувшее.

Когда я в разговоре добавляла, что «Евровидение» без усилий могла бы выиграть группа Klaus Renft Combo, если бы она не выступала за Германию, он реагировал на эту шпильку с воодушевлением: «Ты так считаешь? Надо бы им подсказать!» Я и по сей день не вполне уверена, то ли он не понимал мою иронию, то ли просто хотел сделать мне приятное. Может быть, он понимал меня всегда очень точно. И, возможно, это глубокое понимание и было причиной того, что он никогда не говорил со мной о школе; о возможностях образования, о перспективах, накопительных фондах или о деле с Джеффри. Он нисколечки меня не воспитывал в том понимании, когда говорят, как надо себя вести или как получше устроить свою жизнь.