Читаем Чеченский блюз полностью

Стало тихо, и в этой ближней тишине продолжала ухать дальние взрывы, хлюпало за окном полотнище флага и с реактивным посвистом гудело из подземной дыры газовое пламя.

Несколько очередей ударили в стену дома, осыпались сухими попаданиями и сочным звоном разбитых стекол. Кудрявцев отстранился, укрываясь за выступ, чуткий, зоркий, в нетерпении удачливого охотника, забывая о своих ранах и ссадинах, мыслью, уговором, обманным манком вызывая дичь из укрытия.

Опять побежали короткими перекатами под прикрытием беспорядочных, попадающих в дом очередей. Кидались на снег. Вскакивали. Прорывались к вокзалу. Их круглые падающие комочки доставал пулеметом Кудрявцев, нащупывал их сквозь грохот и летящие проблески, получая в плечо непрерывные больные толчки.

Уже двое лежали на снегу и не поднимались. Другие двое из перебегавшей цепи вернулись к упавшим, пытались поднять. Кудрявцев ловил их в прорезь скачущим глазом, обводил пульсирующим стволом, посылая длинные сверкающие пунктиры. Знал, что попал. Их мышцы и ткани были разорваны его пулями, кровоточили, сотрясались от нестерпимой боли. Он был связан с ними этой болью, огненными волокнами очередей и своей ненавистью.

— Моего шашлычка отведайте!… За дружбу народов!…

Это был бой, ради которого он задержался в доме. Собрал горстку бойцов, занял оборону, выполняя приказ командования. Бой, которому предшествовали кромешный страх, разгром бригады, утрата рассудка и воли.

Это был бой, до которого не дожили Филя, Таракан и Крутой, не дожил комбриг, чья голова с сонными, полными льда глазами, накрытая грязным бушлатом, прислушивалась к пулемету Кудрявцева. Это был бой, за которым следила уничтоженная бригада, чьи танки и обгорелые броневики усеяли площадь и чьи души беззвучно стенали, витая над полем брани.

Кудрявцев слышал их голоса, видел их тысячеглазое толпище. Посылал грохочущие очереди, прекращая стрельбу на секунду, когда взбухало от ветра, занавешивало окно красное полотнище флага.

— Хрен пройдут, товарищ комбриг!… — повторял он, прижимая прыгающий приклад. — Хрен они пройдут, мужики!…

Было тихо, он не стрелял. Смотрел сквозь испарение снега, как темнеют недвижные червячки подстреленных им чеченцев.

Он услышал звук, напоминающий лязг металлических гвоздей и гаек в жестяной банке. Так звучит идущая на скорости «бээмпэ».

Боевая машина выскользнула на площадь, похожая на заостренные сайки, скользя на полозьях по длинной дуге. Развернулась, направляя к дому тонкий стержень орудия. На броне замерцал, заискрился слепящий огонек, словно короткое замыкание. В стену дома на разных высотах ударили пули крупнокалиберного пулемета, и одна вонзилась по соседству с окном, повесив в воздухе облачко кирпичной пыли.

— Решил поиграть?… Поиграем! — Кудрявцев схватил гранатомет, как хватают дубину, двумя руками, готовясь крушить наступавших врагов. — Этому нас обучали!…

Он не мог различить бортовой номер и не знал, была ли это машина бригады, попавшая в плен к чеченцам, или их собственная, находившаяся на вооружении. Упирался трубой в подоконник, выцеливая машину. Обращался к флагу за окном, как к живому существу, уговаривая не колыхаться, не заслонять прицел. Беззвучно уговаривал Чижа и Ноздрю не высовываться из своих амбразур. Уговаривал себя не спешить, не дышать, а медленно, внатяг, давить на спуск. И делая выстрел, расщепляя мгновение выстрела на крохотные частицы времени, успел зафиксировать — реактивный удар, прянувший в глубь квартиры, удаляющийся, желтый, как мохнатый шмель, полет гранаты, попадание под днище машины, полыхнувшей коротким взрывом, слепящую, как маленькое солнце, вспышку на оконечности пушки и грохот в квартире, погрузивший его в слепоту.

Бернер начинал в корпорации свое рабочее утро, пройдя сквозь гранитный величавый портал. Охрана в мундирах с серебряными нашивками «секьюрити» поднялась ему навстречу, отдавая честь. Портье с поклоном, мягко улыбаясь, нажал кнопку лифта. Скоростная озаренная капсула, пахнущая вкусными лаками, брызнув легкой музыкой, вознесла его на вершину здания. Бодро прошагав сквозь приемную, легкомысленно и изящно кивнув секретарше, Бернер оказался в своем кабинете. В «кабине», как называл он стеклянную призму, врезанную, как кристалл, в каменную вершину старомодного сталинского дома.

Из этой застекленной кристаллической кабины он, словно летчик, управлял полетом корпорации, вписывая ее в могучие турбулентные потоки мира. За толстыми прозрачными стенами огромная панорама Москвы кудрявилась розовым утренним паром, мохнатыми трубами, бессчетными слюдяными крышами, золотыми церквами, тусклыми мостами над замерзшей петлей реки, площадями с мерцающей каруселью машин, длинными, как надрезы, радиальными проспектами, в которых, окутанная голубоватым дымом, двигалась размытая плазма.