Читаем Чакра Кентавра полностью

Стиснутая тонкими, врезающимися в тело путами так, что дышать было почти невозможно, мона Сэниа не сразу поняла, что кресло под ней плавно опускается. Она заметила это только тогда, когда над ней бесшумно сошлись створки потолочного люка. Она оказалась в темноте. Позвать своих дружинников? Это нетрудно, и ее голос явственно прозвучит в командорской каюте ее спасительного корабля. Но как объяснить, где она находится? Надо подождать, пока ее отнесут в какую‑то берестяную дыру, — она не сомневалась, что слова этого чернокожего фантазера с его бредовыми затеями относятся именно к ней. Но никто не появлялся, а кресло слегка накренилось вперед и плавно заскользило по широкой спирали, ввинчиваясь в темноту. Ее охватило злорадное веселье: этим варварам и в голову не пришло, что они толкнули ее на путь избавления: сейчас ее импровизированные санки наберут скорость, и нужно только представить себе спасительное ничто, через которое они промчатся, чтобы в следующий миг очутиться уже на корабле.

Она резко опустила голову, чтобы сосредоточиться, и этого небольшого движения хватило, чтобы кресло потеряло устойчивость, наклонилось… Если бы скорость была поболее, она просто размозжила бы себе голову. Но сейчас перед глазами вспыхнул сноп бенгальских огней, и она потеряла сознание.

Временами она на несколько мгновений приходила в себя, и тогда ей чудились то светящиеся в темноте стрельчатые ворота, то золотые статуи с солнечным диском вместо головы, между которыми она проплывала, чуть покачиваясь, словно летучий змей нес ее в ночных беззвездных небесах. Она собралась с силами и крикнула: “Дружина моя, ко мне! Я в подземелье!” — а может быть, это был только шепот; но ее услыхали, и статуи ожили и тонкими шестами, на которые они опирались, разом ударили по спинке кресла, так что оно закружилось волчком, и она, теряя снова сознание от этой бешеной круговерти, поняла, что действительно плывет, только непонятно — куда, а скорее всего — кружится на месте, неотвратимо погружаясь в подземный водоворот.

Она окончательно пришла в себя оттого, что всякое движение прекратилось. Было по–прежнему темно и очень сыро; мокрые локти и брызги на лице говорили о том, что плаванье ей не почудилось. Она вслушалась в темноту: где‑то внизу без плеска, но с глухим рокотом, как это бывает при стремительном течении по очень гладкому руслу, шумела вода; ровность этого гула позволяла надеяться, что она не прибывает. Вряд ли ее ложе случайно наткнулось на какую‑то преграду или отмель — оно стояло недвижно, как вкопанное, и достаточно высоко над водой, чтобы это было случайностью.

Попытка пошевелить руками — а вдруг влажные путы ослабли? — успеха не имела. Неужели это и есть конец ее пути? Нет. Слишком нелепо. Все нелепо — а особенно сочетание воды и того, что было названо Берестяным колодцем. Она мучительно всматривалась в темноту… Нет. То, обо что ударялась вода, не могло быть мягкой древесной корой. Это камень. Что‑то было не так. Она прищурилась и вдруг поняла, что темнота перестала быть непроглядной. Какие‑то едва мерцающие волны плыли перед глазами, а горло щекотал едва уловимый дух драгоценной благовонной смолы. Она подняла глаза и увидела тусклый светящийся комочек, более всего похожий на большой одуванчик, тлеющий медным, с какой‑то прозеленью светом. Он кружился прямо над нею в бездонной вышине не то колодца, не то башни; догадаться об этом было нетрудно по слабым отблескам стен. Затем появилась еще одна светящаяся точка, и в их мертвенном кружении мона Сэниа прочла наконец разгадку уготованной ей участи: это была горящая пакля. Не успевшая намокнуть одежда будет очень медленно тлеть на ней — так недалеко от воды!

— Ко мне! На помощь! Я в Берестяном колодце! — кричала она, уже понимая, что слышать ее некому, — поднятые ее первым призывом, джасперяне наверняка уже переворачивают весь дворец, отыскивая вход в подземелье. Но никому из них не придет в голову пуститься вплавь по погруженным во тьму каналам…

А излучающие золотое сияние шары приближались; их было уже около десятка, и каждый раз, когда они касались стен колодца, те занимались ответным огнем — но зловещий поджигатель удалялся, и отблеск разгорающегося пожара тут же затухал. Постепенно к рокоту воды прибавилось нарастающее жужжание; светящиеся шары, снизившись настолько, что до них можно было бы дотянуться рукой — если бы не проклятые веревки! — зависли над связанной женщиной, и она с некоторым облегчением разглядела наконец, что это — громадные светляки, не иначе как спасающиеся от разгорающегося снаружи пожара. Их мерцание сливалось, образуя светящееся облачко, позволяющее рассмотреть эту необычную темницу.

Башня, естественным образом переходящая в подземный колодец, была непредставимо высока; абсолютно гладкие стены, без единой щелки, возможно, и сужались сверху, но здесь, у основания, между ними было шагов семь–восемь. Вот и все. Внизу — невидимая, но ощутимая по влажному дуновению вода.