Читаем Чакра Кентавра полностью

Он вскинул руки, словно указывая на жемчужные раковины, в какой‑то неуловимой последовательности расположенные друг под другом по обе стороны от изголовья огромной, как склеп, постели. Таира в растерянности пожала плечами, боясь снова солгать, — и тут она действительно услышала.

Это был чистый, прозрачный звук, словно игрушечный олененок цокнул по тонкому серебру кукольным копытцем. И еще. И еще. Звуки накладывались друг на друга, но не сливались; рассыпались трелями — замирали на миг, чтобы дать прозвучать тишине, они были слишком звонкими, чтобы быть рожденными водой, — и точно, Таира пригляделась и чуть не ахнула: по трепещущим металлическим чашам прыгали капельки, отливающие зеркальными бликами.

Ртуть. Самородная ртуть. Сколько же времени провел этот всевластный мечтатель, пока самым примитивным способом проб и ошибок подобрал бесхитростную, как песня менестреля, мелодию? Ему что, никакой сибилло не сказал, что открытая ртуть — это самоубийство?

— Ты слышишь музыку, которая не снилась ни единому человеку под солнцем Тихри, — жарко шептал Оцмар.

Да уж. И под земным солнышком — тоже.

— Сколько бессонных часов я придумывал все, что сейчас подарю тебе! — не смолкал его завораживающий голос — Я усыплю твою дорогу голубыми звездами — их не видел ни один смертный, они светят только уже умершим в том краю, который оставило солнце…

Ну да, они с этим умельцем Кадьяном наверняка изобрели какой‑нибудь радиоактивный состав, светящийся в темноте. Прелестно!

— Я истолку горное стекло, смешаю его с медом и разноцветной росой, чтобы напоить тебя…

Садист. Битое стекло — это как раз то, чего ей не хватало в чашечку чая. Ну что за человек — что ни слово, то ровно половина восторга, а половина — жути.

— Я покрою твое тело солнечной золотой пылью, не коснувшись тебя…

А вот этот длинный узкий ларец, напоминающий коробку для большой куклы, давно привлекал ее внимание? Оцмар нагнулся, раскрыл его и очень осторожно поднял со дна что‑то живое, трепещущее, разбрызгивающее действительно солнечные блики… Да что же это? Если бы не плескучий непрестанный трепет, то она приняла бы это за махровое полотенце… Как завороженная, она на цыпочках двинулась вперед, к этому шафранному чуду.

— Сбрось свое рабское покрывало, делла–уэлла, чтобы тысячи светлячковых крыльев отдали свою золотую пыльцу твоему несказанно прекрасному, неприкасаемому телу…

Теперь она поняла, что это. Пушистые янтарные мотыльки были приклеены к длинному полотнищу заживо, И бесчисленное множество крошечных крылышек еще трепетало в бессильной попытке избежать медленного и мучительного умирания.

— Протяни хотя бы руки, делла–уэлла, — голос умолял, завораживал, подчинял, — и ты испытаешь дуновение нежности, которой не знала ни одна женщина мира!

Нежности? Она вскинула ресницы и словно впервые увидела неотвратимо приближающееся, чуть запрокинутое лицо. Его ярость, его жадность казались ей недавно безумными. Но сейчас она поняла, что по–настоящему сумасшедшей была эта нежность, безысходная, как смертная мука. Потому что такая нежность способна убить ради того, чтобы не причинить мимолетной боли.

В своей короткой жизни ей то и дело приходилось слушаться, подчиняться, делать что‑то по указке и под диктовку — неизбежности школьных лет. Но никогда она еще не находилась в полной и безраздельной власти другого человека, а тем более — безумца. Она вскинула руки, скорее от брезгливости, чем от страха — терпеть не могла насекомых, даже бабочек, — и тут щекочущая, дрожащая поверхность коснулась ее кожи. Она взвизгнула и ринулась в сторону, совершенно перестав ориентироваться во всем этом хаосе мебели, чаш и цветов; комната вдруг стала гораздо меньше — в первую секунду ей снова показалось, что сдвигаются стены, но затем она увидела, что от настоящих неподвижных стен отделились какие‑то ломаные полупрозрачные поверхности, и вот они‑то и перемещаются, создавая вокруг нее что‑то вроде лабиринта, одновременно реального и эфемерного, точно компьютерное построение.

— Сэнни, мой амулет, скорее! — крикнула она, оборачиваясь к тому углу, где стояло парчовое кресло. — Бросай!

— Я отдала… его… Рахихорду… — донесся из полумрака сдавленный голос, и Таира, вглядевшись, с ужасом увидела, что над креслом, в котором полулежала принцесса, медленно поднимаются, изгибаясь, не то змеи, не то кольчатые стебли.

— Держись! — крикнула она и ринулась на помощь, пытаясь обогнуть возникающие то тут, то там призрачные конструкции. Но они теснились на ее пути упрямо, словно по чьему‑то расчету, и, чувствуя, что вырваться из их мерцающего хаоса — дело безнадежное, она поступила так, как делала всегда: пошла напролом. Упругие поверхности отбрасывали ее, но она билась всем телом, локтями, коленями, и неумело сооруженное сари слетело на пол, и гневный голос за спиной крикнул: “Довольно!” — и лабиринт растаял, по слепая ярость свободного существа, которое попытались заключить в клетку, не оставила Таиру, когда она в три прыжка преодолела оставшееся расстояние и голыми руками схватилась за то, что реяло над полулежавшей принцессой.