Но это было легче сказать, чем сделать. Они находились в углу комнаты, своими размерами больше напоминающей тронный зал, хаотично заставленный всевозможной драгоценной мебелью и утварью. Было очевидно, что Оцмар собрал здесь творенья мастеров не только своей, но и сопредельных дорог. Самым приятным открытием был приличных размеров бассейн, ничем не огражденный и устроенный вровень с полом; наиболее настораживающим оказалась необозримой ширины постель с обманчиво одинокой подушкой. Одного взгляда было достаточно, чтобы удостовериться в том, что на ней никто в обозримом прошлом не спал. Вазы с фруктами напоминали о желательности обеденного перерыва, и пушистые крылатые зверьки, запрыгивая в комнату через широкое, во всю стену, окно, стремительно порхали от одного столика к другому, привычно воруя пропитание.

— А вот и ты, — проговорила принцесса, указывая на картину, висящую над изголовьем.

Она или не она, это еще был вопрос, но картина была именно та, о которой рассказывал Полуденный Князь: девушка под вуалью, сидящая на диковинном троне. Справа и слева, обрамляя ее, расположились серебряные раковины, образующие подобие Бахчисарайских фонтанов.

— Не знаю, как ты, а я бы окунулась, — заметила Таира. — Пока мы одни.

Но они уже не были одни. То тут, то там планочки наборного паркета начинали вращаться, раздвигаясь как лепестки диафрагмы, и снизу, точно дежурные призраки на театральной сцене, поднимались серебристо–серые воздушные создания с покорностью в движениях и потупленными взорами. Но когда их глаза ненароком подымались, в них сверкало жгучее любопытство. Они помогли снять пингвиньи балахоны и, разделившись на две молчаливые стайки, подвели принцессу к глубокому парчовому, как и было обещано, креслу, а Таиру — к точной копии изображенного на картине не то трона, не то скамьи подсудимого, потому что черный бархатный табурет был огражден изразцовым полукольцом и еще рядом ощерившихся кактусов. “Злые травы” — это Оцмар точно подметил. Все это до мельчайшей детали соответствовало картине, висевшей над изголовьем, и точно такое же, как и нарисованное, расшитое жемчугами платье ожидало Таиру.

Кресло это стояло у самого ограждения оконного проема, через которое в комнату вливался золотой солнечный свет.

— Мне предложен маскарадный костюм. — Девушка просто информировала принцессу, — о том, чтобы не примерить такое великолепие, и речи быть не могло.

Легкие пальцы серокожих прислужниц умело освобождали ее от пыльной куртки.

— Только я, с вашего разрешения, прежде всего ополоснусь. — Она осталась в одном крошечном купальнике телесного цвета, отделанном золотистой тесьмой. — Э–э, походное снаряжение не трогать!

Она свернула одежду и сапожки в тугой узелок и, едва касаясь босыми ногами теплого пола, помчалась, полетела через весь этот зал к принцессе, держа перед грудью узелок с одеждой, как баскетбольный мяч.

— Лови! — крикнула она на бегу, посылая натренированным движением скомканную одежду прямо на колени моне Сэниа, через головы не успевших расступиться непрошеных горничных. — Закинь на корабль, а то еще выбросят на помойку!

— Стоит ли раскрывать перед всеми… — начала принцесса, полулежавшая на жесткой парче, больше напоминавшей змеиную кожу.

— Подумаешь! Одним чудом больше. Но если ты настаиваешь…

Она огляделась и увидела еще одну огромную картину, задернутую бархатной шторой так, что виднелся только уголок посеребренной рамы. Скинув походную одежду, в которой приходилось оставаться даже ночью, она почувствовала себя почти невесомой и сейчас была готова прыгать, как на батуте, и петь по–птичьи, и наделать тысячу легчайших радужных глупостей, эфемерных и прелестных, как мыльные пузырики детства; переполнение сказочностью этих покоев, одурью безграничного поклонения темнокожего властелина этой страны и вообще непроходимым неправдоподобием всего происходящего приводило ее в состояние той иллюзорной эйфории, когда спишь и сознаешь, что все это — во сне, а потому доступно любое чудо…

Но чудес на ум что‑то не приходило, и пришлось ограничиться простейшей детской уловкой.

— Ой, что это?! — вскрикнула она, указывая пальцем на бархатную штору. — Да кидай скорее… — это уже шепотом.

Узелок полетел через непредставимое ничто — на пол командорского шатра, сопутствуемый едва слышным: “Мы в безопасности….”

— Сэнни, да на тебе лица нет! — вдруг вскрикнула она, бросаясь к принцессе. — Плохо, да? Эта длиннющая экскурсия… Ну, я тебя сперва покормлю хотя бы фруктами, и ты у меня поспишь. А весь этот кордебалет я сейчас шугану.

Она схватила с приземистой столешницы поднос с какими‑то серебристыми рожками–стручками, особо популярными у летучих зверьков, и высыпала их прямо на черный принцессин плащ. Потом вспорхнула на освободившийся импровизированный пьедестал и, вскинув руки над головой, захлопала в ладоши:

— Минуточку внимания! Я, Царевна Будур, повелеваю вам… — и поперхнулась.

Сжимая в кулаке край бархатного занавеса, на нее безумными глазами смотрел Оцмар.

XIV. Жертвоприношение