Надеюсь, я застану вас до возвращения домой. Я только что переговорил с Дунканом Хеджесом, и он рассказал о пережитом вами испытании в Королевском госпитале Виктории. Надеюсь, вы отдохнули и оправились после столь травмоопасного опыта.

В то же время, когда вы были на острове Спайк, 126-й (Николас Парсон, или Том, как его, видимо, зовет Хеджес) впал в беспокойство, а его состояние резко ухудшилось. Знаю, вы наверняка уже сыты по горло, но необычные события как будто необъяснимым манером связаны с вашими исследованиями.

Николас спрашивал о вас, говорил, что должен снова с вами побеседовать и что вам нельзя уезжать. Очень переживал и твердил, что вам никак нельзя домой.

Я бы не стал докучать вам этими подробностями, если бы положение не стало серьезным.

Вскоре после этого припадка он пропал. Очень боюсь, что он мог снова себя похоронить, а вы знаете площадь нашей территории — и хуже того, он мог выбраться за ее пределы. Мы никогда его не сыщем.

Так что если у вас есть время и желание перед отъездом, то прошу снова нас навестить.

Вместо неприязни или испуга от просьбы Гектор обнаружил, что испытывает приглушенную тоску по новой встрече с Николасом Парсоном и что письмо дарит на это уважительную причину. Он почувствовал укол совести из-за того, что пользуется им для продления поездки, но на руках теперь действительно имелось солидное доказательство. Доказательство, которое можно представить своим финансовым покровителям.

«Ужасно», — думал он про себя. Ужаснее всего, что Николас снова может быть под землей. Гектор переживал не по той же причине, что и Бэррэтт, — что пациент умрет от асфиксии. Взамен его ужаснула мысль о нескончаемой спячке и о том, что «молодой» человек позабудет все, чего достиг. Это выглядело кончиной бесконечно страшнее, чем простая смерть. Он отправится завтра же, после того как отсрочит возвращение домой.

Гектор приготовился ко сну. Вспомнил последние ассоциирующиеся сны и решил, что прекрасно обошелся бы и без них. Обошелся бы он и без того, чтобы Комптон и Химмельструп пилили его старания и отдых и точили о них клювы. Он попросил в номер два больших джина безо льда. Планировал смешать их с шипящим астматическим кипятком из крана в ванной. Такое зелье не подпустит любой сон, а алкогольное дыхание задует буйствующие кошмары, отправит пастись их где-нибудь еще.

<p>Глава двадцать первая</p>

Модесту снова привели в церковь. Теперь она казалась подростком. Уже почти молодой девушкой.

Она взяла за руки Тимоти и Кармеллу и доверилась их чуждости. В ней, как в колодцах Эссенвальда, что-то поднималось, — уверенность на том месте, где должна медленно расти утроба. Но эта бездна внутри нее предназначалась для чего-то другого. Теперь ее полость гудела от удовольствия. Она знала, что церковная церемония станет истинным зарождением ее жизни и что предыдущая — не более чем шарлатанская репетиция. Теперь же в нее войдет Ворр.

Тимоти совсем побелел, его кожа стала стылой и липкой. В одной руке он крепко держал воду Ворра, а вторую протягивал ей, зажимая у себя в мокрой подмышке плотную антрацитовую Библию. Кармелла была окольнее в своих чувствах и решительнее в отношении к этому дню. Теперь дитя получит истинную воду. Как и предречено. Она укажет молодому священнику путь к долгу, прочь от зряшных гаданий. Его Иисусу здесь не место. Евреи никогда не верили, что назарянин — мессия; просто очередной второразрядный раввин с претензиями. Ничто в сравнении с пророками и святыми Ветхого Завета. Вода, которую сейчас примет дитя, текла задолго до того, как полубезумные пророки из глуши окунули упирающихся последователей в провозглашенные ручьи спасения. Ее сегодняшнее благословение даровалось за столетия до того, как черкнули хоть слово Септуагинты. В церковь Тимоти они сейчас пришли лишь потому, что это праведное место, и здесь он сохраняет свои участие и настрой.