Читаем Бремя молчания полностью

Когда я дохожу до этого места, Калли, как всегда, улыбается. Года в три, еще до того, как она перестала говорить, она, бывало, тоненько кричала: «А-а-а-а!» — и я смеялась, потому что, родившись, она плакала именно так. А сейчас моя Калли молчит, хотя я надеюсь, что она помнит свою роль. Молли и доктор Хигби все обрабатывают бедные ножки Калли, я слышу слова: «антибиотики» и «антистолбнячная сыворотка», но пока стараюсь не обращать на них внимания.

— Медсестра на некоторое время забрала тебя у меня, тебя взвесили и измерили. Ты весила два килограмма восемьсот граммов, а рост твой был сорок восемь сантиметров. Идеальный младенец! Тебя обтерли, завернули в одеяльце и вернули мне. Медсестра надела тебе на голову розовую шапочку. Ты все плакала и плакала — видно, тебе много всего надо было мне рассказать! — Я с опаской кошусь на Калли, боясь, что последнее слово ее насторожило, но она, кажется, нисколько не встревожена. — Ты наплакалась и заснула. А я все глядела на тебя и не могла наглядеться. У тебя было такое спокойное личико! Потом в палату ворвались папа с Беном. Они оба совершенно вымокли под дождем. Волосы прилипли к голове, с носа у них капала вода. Я слышала, как мокрые ноги хлюпают по больничному полу.

— Неужели я все пропустил? — спросил папа.

Я засмеялась: вот же она, малышка, у меня на руках.

— Девочка, — сказал Бен, заметив розовую шапочку.

— Девочка! — Папа ахнул, как будто девочки — самая невероятная вещь на свете. Они с Беном, держась за руки, подошли к нам и все смотрели на новорожденную красивую девочку. Папа взглянул на Бена и сказал: — Ну вот, Бенни, теперь у тебя есть сестренка. Младшая сестра. Ты уже большой и, когда меня нет дома, должен присматривать за ней.

Бен кивнул. У него был такой серьезный вид! Потом он потрогал пальцем твою щечку и сказал:

— Мягкая!

И вдруг ты открыла глазки. Мне никто не верит, но я тебе клянусь: ты открыла глазки и улыбнулась брату!

Лежа на узком операционном столе в холодной смотровой палате, Калли впервые по-настоящему улыбается.

— Позже, когда папа и Бен обсохли, они по очереди держали тебя на руках. Папа все ходил по больничной палате и приговаривал: «Моя девочка, моя Калли». На улице по-прежнему бушевала гроза: гремел гром, сверкали молнии. Даже электричество вырубилось, но в больнице есть свои, автономные генераторы. Папе с Беном разрешили переночевать с нами, хотя обычно родственников в послеродовой палате не оставляют. В общем, Калли, день, когда ты родилась, был прекрасным.

Калли закрывает глаза и улыбается — как будто тоже помнит тот день. Жалко, что она его не помнит. Тогда я была счастлива… И сейчас, когда я в очередной раз рассказываю дочке о том, как она родилась, мне кажется, что день был прекрасным. Тогда я еще надеялась, что второй ребенок укрепит нашу маленькую семью. Конечно, мои надежды не оправдались. И даже в тот день не все меня радовало, хотя Калли и Бена я уверяю в обратном. Например, я молчу о том, как тряслись у Грифа руки, когда он держал Калли на руках. Я очень боялась, что он уронит малышку. Сидела в кровати как на иголках, готовая в любой миг подскочить к нему и отнять ребенка. Несколько раз я под разными предлогами просила Грифа вернуть малышку мне. Но он сразу обо всем догадался. Я посмотрела ему в глаза и увидела в них боль. Он обиделся, что я ему не доверяю.

Целую неделю перед рождением Калли Гриф не пил ни капли. А перед тем, до его последней вахты, все было плохо, по-настоящему плохо. Он перешел очередную черту — одну из многих за несколько лет. Когда он вернулся за неделю до родов, помню, он лежал рядом со мной в постели, положив руку на мой огромный живот, и клятвенно обещал «завязать». Он тихо плакал, уткнувшись мне в плечо, и я плакала вместе с ним. Я ему поверила. В очередной раз поверила. Хотелось верить, что он бросит пить — ведь он мне обещал. А я ему помогу…

Но вечером, в больнице, когда он носил Калли на руках, у него сильно тряслись руки, и я поняла, что слова своего он не сдержит. А если и продержится без выпивки, то недолго. Так и получилось. Гриф незаметно ушел из больницы на рассвете, когда мы с Беном еще спали, а Калли лежала в колыбельке. Вернулся он лишь через несколько часов. Глаза у него сильно косили и как будто остекленели. Он нагнулся поцеловать меня, и я почувствовала запах спиртного. Зато руки у него перестали дрожать, и Калли он держал очень уверенно.

— Ну вот и все, Калли, — говорит доктор Хигби. — Самое неприятное позади. Осталось только промыть все ранки до конца. Ты, Калли, очень везучая девочка — настоящий везунчик.

Прежде спокойное, безмятежное личико Калли на секунду застывает и вдруг перекашивается. Она вытаращивает глаза и бледнеет, как мел. Доктор Хигби в недоумении оглядывается на Молли, та пожимает плечами. Она не притрагивалась к ранкам! Рот у Калли открывается в безмолвном крике; на лице выражение крайнего ужаса. Я беспомощно озираюсь по сторонам; в голове у меня звенит дочкин безмолвный крик.