Пациенты, услыхав такое, зажали уши и попрыгали по койкам, а пациентки задрали полы роб, словно павы, резко вздернувшие хвосты, и загородились от меня одеждами. Оставалось лицезреть их дрожащие ляжки и придерживать тупой скальпель между ног. Однако обнаружилась одна юная особа, которая стояла и не отводила от меня взгляда. Я понял, что вот оно, начало нового круга. Я постарался превозмочь двойственный груз разницы в возрасте и половых различий и, глубоко выдохнув, сделал шаг навстречу девушке, взял ее за руку, повел ее прочь из палаты и направился в сад.

Мы встали у вольера. Я нетерпеливо сказал:

– Погляди! Что-нибудь видишь?

Она покачала головой.

– Присмотрись повнимательнее. Точно ничего?

Она придвинулась к клетке и, хохотнув, заметила:

– Ой, петушок! Там петушок.

Я досадливо подумал, что нет, она все-таки не Байдай. Обидно… Дитя это было столь же непорочно, сколь невежественно. Однако мне было без разницы. Возможно, девушка страдала передающейся через поколение склонностью к иллюзиям. И она очень кстати оказалась в больнице, где это можно было вылечить.

Байдай уже была не со мной, но я обнаружил новую возможность в этом ребенке. Девушка пробудила нечто, глубоко спрятавшееся во мне. И это нечто я собирался как можно скорее выдрать из себя. Болезни нельзя было дать вновь обосноваться в плоти.

А потому оставался один вопрос: что дальше?

<p>Часть III. Операция</p>

<p>1. Воришкой прокрадываюсь внутрь чертогов подруги по болезни</p>

Дождь не прекращался с момента моего прибытия в город К. Ледяной поток превращал все в смутный фон, так что проблематично было даже определить, какое время года на дворе. Весны, лета, осени и зимы в природе не осталось. При этом растительность повсюду демонстрировала излишне бурный рост. Груды облаков стремительно проносились мимо, больно кусаемые морозным ветром.

Временами посреди непроходимо густого тумана являла вершины наша больница. Поутру солнца было не видать. Приходилось гадать, сохранялась ли еще вселенная вокруг нас. Временами в таких условиях забывалось, что мир, вполне возможно, подходит к концу, человечество доживает последние дни, а Небеса и Земля должны были оказаться в распоряжении новой жизни. Все это одномоментно казалось вещами в высшей степени неправдоподобными. Думалось, что все так и застынет в неизменности.

Эти обстоятельства могли повергать людей в обманчивое состояние, будто настало время постапокалипсиса, или после апокалипсиса, когда все люди уже успели поумирать по несколько раз. Поговаривали, что в такой момент ощущения во время операций должны были быть особо отчетливыми.

Вот тогда я познакомился с Чжулинь, очередной подругой по болезни. Когда я выкрикнул то, что выкрикнул, только Чжулинь не проявила недовольства и не побежала прочь от меня. Так я претерпел неожиданную метаморфозу и принял на себя роль, которую прежде исполняла Байдай.

Мы с Чжулинь отправились на прогулку и пошли бродить в сад у подножия здания стационара. Такое ощущение, что нам предстояло повторить все ранее предпринимаемое мной и Байдай. В жизни так всегда и бывает: сплошные повторы.

Под холодным дождем и морозным ветром мы нарезали круг за кругом. Прихваченные с собой зонтики так и остались закрытыми. Мы позволили призрачной влаге омывать нас.

Вскоре мне стало известно, что Чжулинь – дочь той дамы с дефицитом урана. С этой госпожой я пересекался еще в наблюдательной палате приемного отделения. Девушка вообще-то первоначально пришла в больницу с матерью за компанию. Отец Чжулинь понадеялся, что жена будет жить вечно, если ее тело сдать на генерацию электричества. Но дочку решили тоже оставить в стационаре.

Чжулинь представляла собой пухленькое созданьице. У нее только начали вырисовываться бубенчики грудок. Глаза у девушки походили на две плошки. Длинная копна черных волос буйными зарослями ниспадала с головы. Чжулинь только исполнилось шестнадцать лет, но внешне она оформилась в подобие взрослой женщины. Девушка страдала эпилепсией. Когда случались припадки, Чжулинь падала в обморок, изливала из себя мочу, харкала кровавой пеной и заходилась в конвульсиях. Доктор Хуаюэ уже успел лишить девушку височной доли.

Но Чжулинь меня помнила. Она заметила:

– Дядюшка Ян, а я же вас и раньше видела. Вы так и не сбежали отсюда. – Чжулинь выразила готовность ходить со мной на вылазки. Правда, в голове у нее все было не совсем в порядке. Каждый раз, заглядывая в садовый вольер, девушка твердила: – Петушок, цып-цып!

– Что с твоим папой? Есть новости? – спросил я, принимая озабоченный вид.

– Вообще ничего. Ничегошеньки! Ха-ха! – Дрожащий смех будто выплескивался прямо из трепещущих грудок.

– Вот оно как! Я тревожусь за тебя. Как ты будешь жить вдали от мамы и папы?