Согласно новейшим предписаниям, в будущем все врачи должны были располагать собственной историей болезни. Передовые медицинские теории и практические нововведения всегда уступали личному опыту переживания заболевания. Непереболевший хоть чем-то доктор не мог быть хорошим врачевателем и вырваться из порочного круга. Чем больше лечишь, тем больше болеют. Только в тесном общении с больными врачами достигалось нераздельное единство доктора и пациента в едином теле. Раньше было принято считать, что лечение – работа трудоемкая, соответственно, врач обязательно должен обладать отменным здоровьем. И это крайнее недоразумение. При новом раскладе возникал бы паритет врачей и больных. Все были бы повязаны круговой порукой. И в этих условиях больница продолжала бы отдавать все силы ради благоденствия страны, осваивала бы новые горизонты, постоянно выступала бы с новыми идеями и жила бы многие лета.

По крайней мере, такие доводы приводила Байдай. Ее продолжали мучать философские абстракции. Я же чувствовал, что, к сожалению, все не так просто. Кто все это подстроил? Хуаюэ? Царек? Или начальник? К чему больнице потребовался хилый либреттист? Лучше уж было бы экспериментировать на спринтере, человеке покрепче. К тому же нас с Байдай все-таки связывали отношения, совершенно лишенные близости родственных связей. Свел нас вместе, в сущности, морг. Но в природу вещей мы проникнуть не смогли. Истинное положение дел в больнице мы разгадать не могли.

Впрочем, думы эти не столь уж часто тревожили мои мысли.

<p>38. Под чарами белого халата</p>

Мне больше не к чему было допытываться о причинах ожидаемой кончины Байдай. Я был озабочен явлением другого порядка: Байдай, став доктором, сменила пациентскую робу в синюю полоску на белый халат. Новый образ будоражил фантазию.

Я всегда считал, что белые одежды хранят в себе особую прелесть. Белый цвет ведь олицетворяет не только чистоту и порядок. Примечательно, что люди, постоянно контактирующие со смертью, часто ходят в белом. Помимо врачей и медработников здесь стоит упомянуть, по меньшей мере, умертвляющих животных и растения поваров, умертвляющих волосы – составную часть тела человека – парикмахеров, перевозящих трупы санитаров, умертвляющих врагов бионических бойцов, работающих с опасными веществами и по неосторожности способных себя умертвить лабораторных сотрудников и приводящих трупы в надлежащий вид бальзамировщиков.

В нашей культуре белый цвет традиционно считается траурным. Белизна приравнивается к смерти. Отсюда непроизвольная связка между белым цветом и попаданием на тот свет. Роковая красота.

Однако в буддизме, получившем распространение в глубинах материковой части нашей страны, бодхисатва милосердия Гуаньинь практически всегда изображается в виде стройной женщины в белых одеждах со множеством складок. Ритуальный кувшин, который держит Гуаньинь, нередко служил вместилищем для обрубков вырезанных под корень демонов.

При этом синие робы в полоску, в которых облачают пациентов, – те же стандартные формы узников. Любой узор из полосок, будь то «зебра» на переходе или решетка на окне, обозначает принудительное заключение. В больницу вроде бы являешься по собственной воле. Однако по факту делаешь это волей-неволей. Выбора у тебя нет. Да и в какие бы цвета и узоры не предпочитали облачаться в обычное время люди, все наши тела в итоге будут укрыты белыми полотнами.

Антропология научилась различать людей по одежке. А отсюда недалеко и до мысли, что кусок ткани может служить обозначением жизни или смерти, утрачивая всякую связь с соображениями удержания тепла и сокрытия позорной наготы тела.

Этим люди отличаются от зверей. Я в библиотеке как-то видел фотографию: посреди поля где-то в Африке лежит мертвая зебра со вспоротым брюхом, целиком облепленным личинками мух. Долго взирать на такое невозможно. А ужасная эта картина запечатлевается в мозгу по одной причине: никто не озаботился тем, чтобы покрыть тело белым полотном! Интересно, что будет, когда настанет день, и человек больше не будет человеком? Будут ли и тогда колыхаться знаменами на ветру белые халаты?

С Байдай мы больше не обсуждали пресловутый вопрос «от чего дохнут врачи». Мы же сами стали врачами и облачились в белые одежды. А потому всякая необходимость общаться о таких материях отпала. Все изыскания, нацеленные на чересчур конкретную цель, в итоге ни к чему не приводят.

Что же до меня, то я наконец-то привел в порядок все рулевые перья, направлявшие меня, и вступил в самый безмятежный и умиротворенный этап, который дано испытать по жизни человеку. Даже болезнь моя мало-помалу пошла на спад. Пока однажды Байдай – совершенно внезапно и без объяснений – не прервала со мной связь.

<p>39. Жизнь – фальшивка, кошмар – вот подлинная жизнь</p>