Вокруг нас стало собираться еще больше важных с виду и бодрых врачей. На все здание загрохотала оглушительная музыка, напоминавшая по экстатическому звучанию церковные песнопения. Посреди ночи врачи устроили сеанс коллективной гимнастики. Белый свет очерчивал с неумолимостью меча их силуэты. Со всех сторон звучали хлопки, сливавшиеся в единое полотно звука. Да, в этих как на подбор бодрых драконах и тиграх ощущалась несокрушимая жажда жизни. И чем дольше они жили бы, тем больше в них накапливалось бы сил и здоровья. Фармацевтическая диалектика родилась и достигала своего апогея в симбиозе – и антагонизме – между целителями и исцеляемыми. Не только врачи, но и вся больница провалиться в тартарары никак не могли. Все, что мы лицезрели, свидетельствовало, что жить – наивысшее искусство, требующее постоянного совершенствования. Однако было и ощущение, что врачи специально разыгрывали перед нами эту сценку. Словно бы они нарочно высыпали, чтобы попасться к нам с Байдай на глаза. Каждое движение докторов было столь непринужденно и естественно, что приходилось отгонять от себя мысли о том, что они выпендриваются перед нами. К чему врачам куражиться перед больными?

Смотрел я на все это, основательно потея всей спиной и сконфуженно улыбаясь доктору Хуаюэ. На счастье тут Байдай потащила меня прочь.

<p>32. Все под необъятным небом – больница</p>

У меня в голове постоянно прокручивались слова доктора, которого я решил величать «Царьком горы». «Финал – начало»… Начало чего именно? Мои неустанные догадки на этот счет успехом не увенчались.

Некоторое озарение снизошло на меня как-то случайно, за чтением в библиотеке книги под названием «Космическая медицина». Рассказывалось в ней о том, что происходит с телом человека во время космического путешествия и как можно в таких условиях предупреждать и лечить заболевания. После очередной мировой войны, когда Землю выжгут до основания, остаткам человеческого рода придется, скорее всего, перебираться в космос. Однако, по всем свидетельствам, для обычных существ продолжительное обитание в таких экстремальных условиях крайне проблематично. Преодолеть беспощадную тьму межпланетных пространств и распространиться по неизведанным галактикам в многих миллионах световых лет от нас могут лишь организмы, которые устроены из чего-то попроще генов. Похоже, произвести на свет нечто подобное и стремились медфармпанки.

Больницы должны были переместиться на Небеса. И если к тому времени в них еще будут тусоваться пациенты, то они обретут причудливые инопланетные формы. Впрочем, быть человеком и на Земле – доля горькая и тяжелая.

Во вкладке в книге я обнаружил иллюстрацию – фантазию на тему того, как бы выглядела больница на Марсе. Это было здание величественное, украшенное множеством красных крестов, огромная цитадель, возвышавшаяся на уже и так неприступном вулкане. Место для возрождения после войны, которой человечество опустошило свое первоначальное пристанище. Выстроить такую крепость – задача для незаурядных умов. Значит, ее надо было успеть выполнить до кончины врачей. Но как мы должны были понять, что докторам оставалось жить недолго? Мы с Байдай попали, кажется, в квадратуру круга вечных недопониманий.

При нашей больнице работало более десяти тысяч медиков, и многих из них Байдай знала поименно. Она с детства на автомате запоминала их имена. Каждый день из минувших двадцати пяти лет девушка вдалбливала в память одно имя. Вот так она их все и выучила. Запоминать такое в больнице особенно сложно, ведь память больных сильно подрывают регулярно принимаемые лекарственные препараты. Впрочем, Байдай была из тех людей, которые трудностей не боятся, и она запоминала имена через силу, писала их на клочках бумаги, вырезала их в изголовье кровати, повторяла их про себя, будто учила иностранный язык по слову зараз. Девушка рассуждала примерно так: если какой-нибудь из врачей все же умер бы, то его или ее имя вычеркнули бы изо всех систем, а отсутствующее имя – вполне себе ниточка к распутыванию тайны со смертью докторов. Но со временем Байдай пришла к выводу, что это все было ребячеством. Цели своей она так и не достигла. Имена, кажись, были столь же несокрушимыми, как время и пространство.

Я заметил:

– Ну не может же быть, что никто из врачей и медработников, которых мы знаем, не захочет нам выложить правду?

На это Байдай отозвалась: