Читаем Больные души полностью

Я подумал, что войнушку, пожалуй, действительно самое время забабахать. Возможно, боль проходит только со смертью.

– Как бы то ни было, мы одиноки именно в том, что нам есть чем гордиться. Такова наша особенность. – Царек горы перехватил «Новости» и карандашом почиркал в них. – И еще: как только нас атакуют, мы сразу призовем людей себе на помощь. Возродим Бетьюна. Новое начало истории.

– Бетьюна? – изумленно выпалил я.

– Канадский врач, участвовал во Второй мировой войне, сильно поменял положение на фронте[27], – пояснила Байдай.

– Мы уже давно обнаружили, что между нами и продавцами воздуха есть разночтения на генном уровне, сопоставимые с разницей между неандертальцами и хомо сапиенсами. Две разновидности людей, которые друг друга понять не могут совсем. И дело даже не в том, что культура разная. Из двух родов человека в ходе эволюции образовались две разные сущности. Во времена Второй мировой войны немцы – люди с западными физическими данными и мозгами – пошли против себе подобных. Это был конфликт в пределах людей одной расы. Японцы же боролись против американцев, а это уже война между людьми разных видов. Неравномерно в качественном отношении человечество. – Экскурсы Царька горы в историю ясности не привносили.

– Значит, Бетьюн тоже был человеком из другого теста? – предположил я.

– Он был выше всего этого. Мало того что он был отличным медиком, так он еще был хорошим человеком, единственным в своем роде благородным мужем. Высший уровень медицины – когда не заботишься о себе, а думаешь о том, как бы принести пользу другим. Нужно отвергнуть все низменные чувства. Идеальные люди проявляют себя только в военное время. Нет, даже не идеальные, а сверхлюди, – благоговейно молвил Царек горы. – Так что победа в новой мировой войне нам обеспечена.

– Но тогда это не совсем война между людьми. И даже не война вирусов. Это война за «бытие» в небытии. Генов же не будет. Значит, всех настигнет смерть? Даже врачей? – Байдай вцепилась взглядом в Царька горы. Вот мы и затронули ключевой вопрос. Вот зачем Байдай сюда явилась. Девушка по-прежнему искала смерть.

Царек горы грозно объявил:

– Панкам неведомо это слово: «смерть». Это будет лишь финал, а финал – начало. А что страшного в новом начале? – Он вскинул руки и отправил «Новости» в полет, будто те были бумажной голубкой, и позволил им спикировать в блестящую лабораторную посудину. Умные камеры проследили за улетающей газетой.

– Так что же нас ждет? – осторожно спросил я.

– В системе, которая придет на смену или станет преемницей государствам, начнется решающая битва больниц друг с другом. Почти что бой теней. Для обновленной, чистой версии жизни на Земле это будет «промывание» и крови, и плоти, и даже души. И конфликт этот будет похлеще, чем ядерная война. Бух! И снизойдет на вселенную вечная ночь. Вот оно, ваше начало? – отозвалась Байдай.

– А души-то наши останутся?

– После войны узнаем.

– Так ты хочешь бежать? Не хочешь разделить жизнь и смерть с больницей?

– Нет, даже не подумаю!

Вот так поворот! Не ждал я, что она будет от этого так категорично отнекиваться! Я ощутил смущение, хотя истоки стыда были неочевидными. Сокровенные мысли подруги оставались все еще вне пределов досягаемости. И поделать с этим было нечего.

В тот момент мне подумалось, что свобода – вещь, которой обольщаешься по неопытности, а с мудростью находишь, что она подрастеряла юное очарование, поистаскалась и захирела. В лексиконе медфармпанков места такому слову не находилось. В сравнении с такими категориями, как «бытие» и «небытие», «свобода» звучит никчемным прибамбасом.

Но если и так, то к чему же тогда вообще допытываться до того, от чего дохнут врачи? Разве ответ на этот вопрос убережет человечество от истребления или предотвратит новую мировую войну? Сколько я не общался с врачами и моей спутницей, вразумительного пояснения никто мне не дал.

Байдай же, наградив меня таким сюрпризом, осталась стоять с суровым видом. В уголках рта у нее наметились две глубокие борозды морщин, будто она чародейка, собирающаяся выпалить какое-то проклятие. Мне показалось, что девушка в единый миг постарела лет на двадцать. Я машинально отступил на пару шагов, чтобы между нами оставалась дистанция. Болела моя подруга страшно, но успевала беспокоиться о вещах неописуемых. К чему ей было все это? Искала ли она на свою голову погибель? То ли она была слишком простодушна, то ли я был по-детски наивным. И, похоже, у наших отношений не было перспективы.