Читаем Болеутолитель. Темное полностью

Мошенники, нарки, шлюхи. Вот почему он не смог спасти все души, которые ему попадались. Отец принимал только те части, которые не успели согрешить.

* * *

Он заметил блеск металлического предмета и насторожился. Взгляни-ка на меня, дядя Винс, зазвучало в нем эхо детского голоса, возвращая в ожоговое отделение больницы. Никто не мог объяснить природу темного пятна в мозге Хейда, которое было видно на рентгеновском снимке.

Хейд припомнил, как плакал Винс Дженсен, но чем это было вызвано — последней надеждой сестры на то, что мальчик останется невредимым или его собственными дурными привычками? Вид шрамов очень долго оставался для Фрэнсиса невыносимым.

Осторожно подходя ближе, Хейд ни разу не подумал, что маслянистый блеск может исходить от пистолетного дула в руках какого-нибудь чернокожего. Отец всегда предупреждал его держаться от них подальше с тех пор, как ниггеры стали особенно опасными после убийства Мартина Лютера Кинга.

Он подошел еще ближе. Обогнул сзади скульптуру Пикассо, открыв лицо порывам ветра. Отец в его сердце. Его голос как второе сердцебиение. Боль в его душе. Во имя отца и сына и святого

(страха)

духа. Аминь.

Хейд остановился перед полым клинообразным элементом композиции Пикассо; за его спиной светил неяркий неон Рэндольф-стрит. Он подождал, пока мимо прошел чернокожий в армейской куртке с пресловутыми золотыми цепочками в руках. Расскажи-ка, как ты их добыл?

Четыре урны стояли вокруг угловатого творения Пикассо подобно часовым. Клинообразная часть коричневатой, как будто обгоревшей, скульптуры наклонилась вперед под углом примерно в тридцать градусов. Блеск, который обеспокоил Отца, шел прямо из образовавшейся щели.

То, что Хейд обнаружил здесь инвалида, кресло которого и являлось источником металлического блеска, не было странным. По-настоящему странной оказалась, однако, история, рассказанная этим несчастным.

Хейд наклонился и долго всматривался в щель, прежде чем его глаза привыкли к темноте. Когда человек осветил его карманным фонариком, похожим на карандаш, бесстрашный Болеутолитель едва не подпрыгнул от неожиданности. Из-за скрюченной позы инвалида щетина на его лице показалась Хейду иглами дикобраза, а темные пятна под глазами были как будто мазками дегтя.

Отец удивился, так же как и сам Хейд.

— В чем дело? — прозвучал слабый голос скрючившегося человека. Создавалось впечатление, что у него вовсе не было скелета. — Предупреждаю, что у меня есть пистолет, так что не пытайся делать глупости.

Угроза звучала примерно так же убедительно, как показания Оливера Норта на слушаниях по делу Иран-Контрас.

— Я не бандит, — Хейд едва сдержал смех. — Я просто… удивился.

— Нечему тут удивляться, — отозвался слабый голос. Миниатюрный фонарик еще раз вспыхнул и погас. — Меня зовут Мартин. Мартин Ласт. Присаживайся, я расскажу тебе о пришельцах.

Хейд опустился на колени и забрался в пустотелый клин. Тут было теплее, чем на ветру. От инвалида пахло так, как будто его умывание сводилось к нескольким брызгам деодоранта «Аква-Велва».

Мартин Ласт прижал фонарик к туловищу, отчего его ноздри показались входами в таинственные пещеры. Брови походили на затененные огоньки пламени. Он был закутан в старые одеяла. Рядом лежали пачки из-под печенья и серебристая фляжка.

Инвалидное кресло разделяло их и выглядело крепостью Ласта. Хейд обошел его, чтобы приблизиться к калеке, и спросил:

— О чем ты хотел рассказать, я не понял?

Он сощурил глаза от любопытства.

* * *

Оказалось, что Мартину Ласту двадцать пять лет и он страдает параличом нижних конечностей, считая, что в его заболевании виноваты маленькие серые существа с планеты, расположенной на расстоянии сорока световых лет от Земли.

— Моя мать всю жизнь страдала агорафобией, — сообщил он с полной серьезностью, — Психиатр, который работал с ней, сумел заставить ее рассказать, что с ней случилось на автомобильной стоянке возле Ривервью летом 1963 года.

Ривервью тогда представлял собой большой парк развлечений на северо-западе Чикаго, на берегу реки.

— Она тогда была беременна мной, так что это не было изнасилованием или чем-то в этом роде.

Ласт замолчал, как будто не решаясь продолжать. Затем перешел прямо к главному.

— Пришельцы, серые, они притронулись к ней, и в глазах ихнего бога я стал нечистым. Они помнят обо мне до сих пор, и только здесь я могу от них укрыться.

Он взглянул на Хейда глазами, полными муки. Хейд не был уверен, что сказанное этим парнем имеет какое-то отношение к нему или к Отцу. Что он имел в виду, когда говорил «их бог»? Он вполне мог принять идею о существовании космических пришельцев; такие истории время от времени печатались в газетах, которые Отец приносил домой. Но ведь есть только один Бог, один истинный Отец, который любил и одаривал всех своих тварей, больших и малых.

— Ты… ты хочешь сказать… что живешь здесь?

В этом городе не набралось бы миллиона интересных биографий, но несколько жителей старались сделать свои сказки по-настоящему оригинальными.